"Предчувствие пробуждения"

 

Запись первая 
 

Меня зовут доктор Саймон Траум. Я работаю в Берлинском Институте Прикладной Нейромеханики в отделе исследования единой Сети. В этих записях я буду фиксировать ход своего эксперимента. Они предназначены, прежде всего, для меня самого, на их основе я буду выстраивать конечный доклад о своей работе. Здесь я буду записывать все свои мысли и ощущения настолько подробно, насколько смогу. Я не могу позволить себе ничего упустить – возможно, ключом к успеху может послужить даже самая маленькая деталь, которая не бросается в глаза при первом взгляде.

Сам по себе мой подход не несет в себе ничего инновационного и нового. В последнее время подобного рода исследования проводятся повсеместно, и уже написан не один том, в котором раскрываются особенности коллективного подсознания, представленного посредством Сети. Но я тешу себя надеждой, что моя догадка и смутное предчувствие помогут мне обнаружить определенные недостающие аспекты, упущенные моими предшественниками.

С помощью гипноза и некоторых препаратов я собираюсь погружаться в глубокий и реалистичный сон, а при стимулировании участка мозга, отвечающего за связь с сетевым чипом, я надеюсь, что мой сон будет отражением не моего собственного подсознания, а визуальной интерпретацией коллективного сознания нашего общества.

Хотя подобное исследование не совсем относится к моей профессиональной деятельности, я все равно чувствую себя должным его провести. Разве не в познании заключается долг ученого, пусть даже к истине его выведут окольные тропы? Раскрытие тайн устройства общества и личности кажутся мне первостепенными вопросами, которые должны волновать наш цветущий век.

Технический прогресс позволил нам покорить природу, уничтожить болезни и голод, уже больше тысячи лет планету не сотрясали громовые удары военных маршей. Мы не только смогли усмирить ненависть, но даже изгнать саму ее первопричину – непонимание. Удивительно, что могучим оружием мира и гармонии стало изобретение, выкованное в горниле войны. Ведь изначально Сеть была разработана для координации и управления военными отрядами. Но после того как пламя войны утихло и на пепелище стало возрождаться новое общество, Сеть не забросили, а применили в мирных целях. Прошли столетия, прежде чем сырая, грубая технология стала тем тонким инструментом, который мы знаем сейчас. Теперь с ее помощью каждый может понимать другого человека так же хорошо, как самого себя. Для передачи эмоций больше не нужны примитивные коммуникационные каналы, которыми были ограничены наши предки. Язык, даже самый совершенный, никогда не мог передать всех оттенков духовного состояния человека. Лишь великие поэты могли заставить чужие эмоции звучать в унисон с собственными душевными струнами. Но сколько сил и таланта требовалось для того чтобы сочинить грандиозные произведения, которые до сих пор заставляют сердца трепетать перед ними? А как быть миллионам людей, не одаренным подобным гением? Сеть решила эту проблему, стоящую перед человечеством со времен его возникновения.

И как только был сломлен барьер, отделяющий умы людей друг от друга, общество начало изменяться сообразно новому духу человека, свободному от разногласий и ненависти. Наконец, после стольких мучений и мытарств, отраженных на скрижалях истории, разум восторжествовал и воссиял над миром.

Сколького мы добились за это время?

Комфорт и довольства, которыми окружил нас собственный технический гений, меркнут в сравнении с созданием искусственной жизни. Но наше достижение заключается не в том, что мы смогли сравняться или даже превзойти Природу, повторив чудо творения. Наша победа и гордость заключается в том, что мы смогли принять в человеческое общество своих детей, чей разум был создан по нашему образу и подобию. Мы приняли их на равных, без спеси и гордыни, которыми раньше хозяева встречали освобожденных рабов.

Возможно в этом, нам опять помогла Сеть. Ведь искусственный интеллект был выращен внутри нее. Сеть стала колыбелью для новорожденного разума. Там, среди информационных потоков и баз данных, хранящих в своих архивах наши предпочтения, желания, мысли и мечты, среди наших эмоций и чувств, текущих по проводам, словно древесные соки внутри могучих веток, искусственный интеллект учился и, в конце концов, стал подобен нам. Наверное, потому мы так легко можем понимать друг друга.

Не правильно было бы говорить, что «мы не прогадали от такого союза», ведь в наших поступках не было ростовщического расчета, но вместе мы сумели добиться еще большего, чем поодиночке: тайны вселенной стали раскрываться перед нами словно прекрасные тропические цветы в ухоженной оранжерее. Казалось, что все, что есть на свете может понять и объяснить могучая логика и упорный труд. Но вместе с тем, два секрета, которые должны волновать нас больше всех прочих, остаются до сих пор покрыты непроницаемым покровом тайны.

Наши главные достижения: обуздание собственного животного нрава, создание искусственной жизни и гармонии, которая никогда прежде не царила ни в одном человеческом обществе – все это стало возможно благодаря Сети и нашему разуму. Но ни то, ни другое мы так и не понимаем до конца. Все что касается личности – как человеческой, так и искусственной – для нас непонятно и загадочно, как и во времена Церкви. Мы смогли создать, или скорее воспроизвести, разум, но мы не в силах понять того, что таится в нем. А Сеть, вобрав и объединив в себе столько информации и умов, став центральным связующим звеном нашего общества, все еще работает по принципу черного ящика. Мы же можем лишь строить теории и рассуждать, почему явления и процессы в ней происходят так, а не иначе. Человеческий разум и все связанное с ним никогда не переставали завораживать и интриговать мыслителей и ученых всех веков, но именно мы, те, кто покорили материальный мир, должны, нет, обязаны(!) разобраться в этой загадке. И на то есть веские причины.

Пусть для бесстрастной бумаги эти доводы звучат неубедительно, но, я уверен, меня поймет любой гражданин. Нельзя вечно подниматься к вершине совершенства мысли, если твой дух прозябает во тьме. Нельзя следовать путем прогресса не понимая истоков собственных мотивов, так ты уподобляешься слепцу, который идет по тонкой тропе пролегающий над темной бездной, где любой неверный шаг может обрушить тебя вниз и привести к преступной крайности.

В нашем устоявшемся обществе намечается кризис. Он подкрался к нам незаметно, как зимние сумерки. Наше развитие остановилось. Разум тщетно оглядывается с высоты достигнутой вершины и не видит дальнейшего пути. Прогресс стоит, а вместе с ним стоит и общество, и, подобно стоячей воде, оно может быстро превратиться в болото. Беспокойный и тревожный дух витает над нами. Его тягостное присутствие ощущают все – от специалистов, ломающих голову над этой проблемой, до простых людей. Томление и жажда охватили наше спокойное общество. Мы ищем что-то, гонимся за обманчивыми призраками, но не можем найти. И я думаю, что ответ на этот невысказанный вопрос и бесцельный поиск нужно искать в самом обществе, а Сеть это и есть окно, через которое можно взглянуть на него.

Возможно, я сейчас говорю с чрезмерным пафосом, облекая свое начинание в нечто героическое и несоизмеримое с научным поиском. Да и сложно назвать научной работой, в полном смысле этого слова, подобные исследования. В этом плане мы, подобно древним гадалкам, пытаемся определить судьбу по тем картинам, которые мы увидим в собственных видениях. Но все-таки мне хочется думать, что наш инструмент несколько более точен, чем кости и внутренности животных, карты Таро, шишки на голове или хрустальные шары.

То, что я буду видеть в Сети, по сути, является визуальной интерпретацией совокупности разумов нашего общества, на которое накладывается восприятие сновидца. И я надеюсь, что смогу разглядеть и понять что-нибудь в этом переплетении сновидений и метафор. 

Запись вторая 
 

Нет ничего удивительного в том, что во время моего первого погружения в Сеть, я оказался среди высоких башен Города. Это распространенная и самая очевидная визуальная интерпретация коллективного разума, с которой сталкивается каждый сновидец. В нем можно найти практическим все: любая вещь нашего быта, любая повседневная мысль скрывается за стенами этих величественных зданий. Город кажется бесконечным: от прямых проспектов ветвятся улицы и переулки похожие на кровяные сосуды, густой сетью оплетающие легкие. И действительно по ним струится неугомонная жизнь. Издали она напоминает марево, поднимающееся от раскаленного асфальта в жаркий день. Но вблизи этот разноцветный поток распадается на мчащиеся по автострадам автомобили и людей, идущих по широким тротуарам. У большинства прохожих лица ваших знакомых – так Сеть пытается заполнить пустые места этого виртуального мира из вашей памяти. Но если приглядеться, можно заметить, что это лишь призраки – легкие отражения реальных людей, тех, кто живут и дышат в другом мире. Их сознание проецируется в Сеть, где двойник повторяет жизнь оригинала. Но есть здесь и исконные жители. Фантомы, созданные самой Сетью. Экспертами считается, что это проекции служебных программ и процессов, хотя доказать эту теорию пока не удалось. С фантомами, как и с простыми отражениями, можно заговорить, многие из них имеют уникальные личности, но все-таки их поступки и суждения всегда ограничены некой сферой и задачей.

Стеклянные шпили центральных районов Города тянутся к пронзительно-голубому небу и огромному огненному диску. Как царственные обелиски древности они возвышаются над всем пейзажем, их можно увидеть с любой точки Города – это центральная ось этого мира. Башни сияют хромом и перламутровыми зеркалами, а в их гранях, словно на глади спокойного горного озера, отражается кипящая внизу жизнь.

Над Городом никогда не заходит солнце. На солнечном лике нельзя заметить ни одного пятнышка, а его свет не жжет и не слепит глаза. Если следить за ним, можно заметить, что оно описывает быстрые круги по безоблачному небосводу, но не смеет коснуться черной кромки горизонта. Но если не провожать его взглядом, солнце срывается со своей орбиты. Удивительно, но даже в самом глухом, загроможденном переулке, втиснутом между двумя высокими домами можно увидеть хотя бы краешек небесного светила. Пренебрегая законами физики, местное солнце не только не ведает ночного отдыха, оно стремиться коснуться своими лучами каждого страждущего. Как следствие этого явления, в Городе почти нет укрытий, где могла бы спрятаться темнота. Предметы здесь не отбрасывают теней, и лишь в закрытых помещениях, где нет окон, можно найти мрак. Скудный и блеклый, он похож на серую вуаль, накинутую на предметы. В нем больше нет места для детских демонов и суеверных страхов.

Многое Город взял из нашей жизни. Среди его кварталов можно найти практически все архитектурные стили, которые сменились за последнюю тысячу лет. Но даже на самых старинных зданиях нет ни следа разрушения и неминуемой старости. Краска на их стенах не блекнет, камень не крошится и не покрывается трещинами. На улицах нет грязи, а на стекла окон не садится автомобильная гарь и пыль. Но этот внешний лоск и блеск – лишь следствие внутренней гармонии Города. Кажется, что в прямых линиях проспектов, четком плане улиц, стройных рядах сверкающих домов и могучих башнях, подпирающих чистое небо, воплотилась сама логика и разум. Город совершенен, он такой, каким мы хотели бы его видеть. Картины, изображающие этот завораживающий пейзаж, есть почти в каждом доме. Его образ, как неизменный мотив, повторяется во многих произведениях современного искусства.

Но цель моего путешествия находится не среди сверкающего великолепия Города. Эту воплощенную мечту исследователи обошли и измерили не один раз. Если бы в видимой стороне нашего разума было скрыт источник нашего недомогания и беспокойства, его уже давно бы нашли. Искать следует не здесь. Предчувствие, которое побудило меня начать мой эксперимент, шепчет мне, что Город во всей своей полноте просто не может отразить в себе все уголки разума. У Города должна быть граница, за которой простирается то, в чем мы не отдаем себе отчета. Многие уже пытались найти ее. Они долго брели по бесконечно тянущимся автострадам, мимо нескончаемых шеренг домов, но, в конце концов, опять приходили туда, откуда начали свой путь – к башням.

Не знаю, почему я решил, будто у меня должно получиться то, что не вышло у других. Но я должен попробовать. Возможно, вся разница в том, что я, в отличие от них, уверен: граница все-таки существует. 

Запись третья 
 

После долгих поисков я все-таки нашел ее.

С упорством и настойчивостью упрямца я ходил по дорогам Города. Словно раз за разом проходя заколдованный круг, я возвращался к началу моего путешествия. Я следил за тем, как шпили башен уменьшались у меня за спиной, но никогда не мог поймать тот момент, когда они пропадали со своего места и вырастали передо мной из-за угла очередного здания. На протяжении всего времени меня сопровождали люди: фантомы и тени реальных людей. Они шли вместе со мной, точно следя за моими безуспешными попытками вырваться за пределы привычного им мира. Лишь позже я заметил, что нигде я не мог избавиться от своих попутчиков. Город был плотно набит жителями, они были на всех дорогах и во всех зданиях. Кроме теней в Городе не существовало еще и одиночества.

Я зацепился за эту мысль, и стал искать невозможного. С главных улиц я сворачивал в узкие переулки, спускался в подвалы и канализацию. Но даже там я не мог найти темноты и уединения. Шум толпы, отголоски ее разговоров, запахи ее мыслей, преследовали меня даже в самых отдаленных районах Города. А солнце склонялось под немыслимыми углами, чтобы осветить мой путь. Но я не терял надежды. И, в конце концов, нашел одно несоответствие с устоями этого мира.

В Городе нет тупиков. Здесь нельзя заблудиться. Все улицы, переулки, внутренние дворики и даже тропинки в парках, словно притоки рек, стекаются в широкие русла проспектов, которые кольцами замыкаются на центральных башнях. И вот однажды, когда я свернул с одной многолюдной улицы, я попал в петляющий между высокими домами проулок. Я бездумно брел по нему, не надеясь найти что-нибудь особенное, и ожидая вскоре выйти к оживленному людскому потоку. И я уже слышал его многоголосый разговор, когда у меня на пути встала стена. Это было неожиданно, и я почти врезался в нее. Но когда я понял, на что именно наткнулся, то бросился изучать свою находку с энтузиазмом прилежного школьника. Обычная кладка из серых бетонных блоков достигала высоты в три метра, как и все здесь, она выглядела новой и не имела ни трещин, ни изъянов. Я попытался заглянуть за нее, но вокруг не было ничего, на что можно было бы забраться, чтобы преодолеть преграду. Я ничего не мог поделать с вставшим на моем пути препятствием, но я не осмеливался уйти, чтобы поискать подручные средства. Я боялся, что стоит мне свернуть за угол, как тупик исчезнет, растворится в стройном совершенстве Города. Я должен был действовать немедленно и полагаться только на свои силы.

Я пытался перелезть через стену, ища опору для ног и пальцев в узких стыках между блоками, или же опираясь на стену одного из соседних домов. Но я лишь ободрал руки и порвал куртку. Я не мог перепрыгнуть или хотя бы зацепиться за верхний край. Преграда была слишком высока и неприступна для меня. Не знаю, помогло бы это в Сети, но я корил себя за частое пренебрежение спортзалом. После многих неудачных попыток перебраться через стену я отчаялся, но все еще не решался покинуть свой пост. В проулке не было ничего, что я мог бы использовать, фактически это был голый, чистый коридор между зданиями, окна которых даже не выходили на эту сторону. Я чувствовал и был уверен, что если я сдамся или отвернусь, второго шанса у меня не будет. Тогда я взял разбег и ударил стену ногой. Мой удар был слаб и неуклюж, но я почувствовал, как кладка поддалась и едва уловимо качнулась. Воодушевившись, я попробовал еще раз. Еще. И еще! С каждым ударом, я все больше распалял в себе беспричинную злобу к преграде, что встала у меня на пути. Наверное, можно сказать, что я вошел в раж. Когда у меня устали ноги, я стал таранить стену плечом. Каждый такой удар отдавался непривычной болью в теле, но я даже и не думал останавливаться. Чувствуя, что блоки в кладке начали шататься, а из стыков посыпалась цементная крошка, я удвоил усилия. Я рычал и шипел от боли и ярости, а пот застил мне глаза. Я даже забыл о времени, все, что я чувствовал, к чему стремился и на что направлял свои силы, сосредоточилось в точке на серой поверхности стены. И вот в какой-то момент, я услышал резкий звук и почувствовал, как преграда дрогнула. Я едва успел отскочить от тяжелого куска кладки, свалившегося сверху.

Я тяжело дышал, у меня ныло все тело, а плечо казалось было разбито. Но я с восторгом смотрел сквозь образовавшийся проход. Все вокруг был в пыли и обломках стены. Как эта картина была не похожа на привычные пейзажи Города. Но самое главное отличие я увидел, когда переступил через моего падшего врага. Там, за этой чертой все предметы отбрасывали слабую и тусклую тень. 

Запись четвертая 
 

Изнанка Города на первый взгляд мало чем отличалась от его обычного облика. Как я и думал, проулок вывел меня к проспекту, но вопреки моим ожиданиям, он был пуст. Не было неиссякаемого потока из людей и автомобилей. Словно некое реле перенаправило жизненный ток Города по другой электрической перемычке. Картина, которую я видел перед собой, едва заметно отличалась от тех, что я видел раньше: те же ухоженные дома и чистые широкие улицы. Но они преобразились, лишь только исчезли наполнявшие их люди, а появившиеся тени подвели контуры прямолинейных силуэтов. Над всем нависла прозрачная тишина. Она не была полной: из переулка за моей спиной, раздавались слабые голоса оставшейся там жизни, а откуда-то издалека доносился глухой гул, словно неподалеку раздраженно кружили сотни растревоженных пчелиных ульев. Среди этих монотонных звуков мои шаги гремели, как медленный барабанный бой.

Обернувшись, я все еще мог видеть башни и вездесущее солнце. Эти два символа Города остались позади меня, но теперь они выглядели тускло и приглушенно, будто их скрывала легкая дымка. Солнце больше не двигалось по небу, я мог с легкостью спрятаться от него. Было что-то странное и неестественное в замершем вокруг пейзаже. Но мне не было страшно или тревожно, просто я чувствовал, что попал в нежилую часть Города.

Я шел вниз по широкому шоссе. И чем дальше я уходил вглубь этой неизведанной области Города, тем сильнее в ней проступали отличия от его «дневной» части. С каждым шагом тени от уличных фонарей, зданий и моего собственного тела удлинялись и наливались чернилами. Солнце все ниже склонялось к горизонту, а его лучи окрашивались оттенками розового и алого цветов, расставляя в обычной палитре Города черные и красные акценты. Мимо меня ползли дома, их подведенные тенями окна провожали одинокого незнакомца задумчивыми и недоуменными взглядами.

Постепенно городской пейзаж стал меняться. Среди пустующих жилых домов все чаще стали встречаться исполинские здания заводов, фабрик и электростанций. Именно они издавали тот гудящий звук тысяч далеких низвергающихся водопадов. Их трубы каменным лесом тянулись к небу и выбрасывали в воздух белые клубы пара, которые, будто тяжелые грозовые тучи, расползались по синей глади.

Поначалу я заходил почти во все встречающиеся на моем пути двери. Но очень скоро я убедился, что в этом безлюдном царстве нет ничего, что было бы мне интересно. В домах я находил одни только пустые помещения. Они были погружены в сумрак, так как под белеными потолками вместо люстр и ламп торчали оголенные концы проводки, и лишь тусклый свет закатного солнца проникал в комнаты сквозь широкие окна. Я осторожно ходил из квартиры в квартиру, боясь потревожить царивший здесь дух терпеливого ожидания. Паркет блестел свежим лаком, с которого, казалось, только что влажной тряпкой протерли пыль. Ровные, голые стены ждали, когда на них повесят первые семейные фотографии и картины. Там пахло краской, штукатуркой и лаком – химические запахи, которым только предстояло уступить место ароматам жизни.

Я заглядывал и в промышленные здания. Но под крышами заводов и фабрик почти не было места для человека. Все пространство огромных погруженных в темноту площадей занимала техника: котлы, конвейеры, трансформаторы и тысячи автоматов, заменяющих весь обслуживающий персонал. Между их массивных оснований змеились узкие дорожки, даже не огражденные перилами. Казалось, что они скорее остались здесь по недосмотру конструктора, чем для нужд людей. Все там происходило само собой: машины слаженными, точными, безупречными движениями порхали над конвейерной лентой или с таким же невозмутимым спокойствием контролировали работу реактора, в котором, между мощными магнитами, кружилась раскаленная плазма. Здесь были даже автоматы, которые чинили своих сломанных товарищей. Человек был тут лишним.

Безусловно, это была служебная часть Сети. Возможно, она символизировала скрытые процессы, с помощью которых она осуществляет свою работу, или же этот индустриальный центр есть метафора о нашем обществе потребителей. Ведь я, как и многие другие, действительно толком не знаю и даже ни разу не интересовался, как производится большинство вещей повседневного обихода. Я знаю, что для обеспечения всех наших нужд существуют фермы, подземные заводы, фабрики и электростанции, большая часть работы на них автоматизирована и не требует вмешательства человека. Но как в действительности выглядит производство – я не знаю (нужно будет не забыть посетить хоть одно такое предприятие или хотя бы навести справки). Но даже если эта часть Сети и имеет связь с нашим сознания, я был уверен, что в ней нет ответа на беспричинное беспокойство и поиск, которым охвачено наше общество. Я верю, что он находится за пределами Города.

Я продолжал спускаться вниз по улице, все глубже увязая в тенях и закатном зареве. Вокруг не осталось жилых домов – по обе стороны проспекта громоздились массивные здания, извергающие из труб клубы дыма и пара. Воздух гудел и вибрировал от их наряженной работы. Во дворы и переулки забралась черная как уголь темнота, она спряталась там от ярких пятен зажженных фонарей. Мною владело нетерпение, и я невольно ускорял шаг. Меня подталкивал стремительно меняющийся пейзаж, раскрашенный в красно-черные цвета, а так же странное чувство чужого незримого присутствия. Мне казалось, что мое упорство и нежданное вторжение возбудили чье-то любопытство, точно дома в действительности могли видеть своими пустыми окнами и передать весть о чужестранце некоему смотрителю этих угодий. Это чувство преследования было похоже на неприятный зуд, который заставлял двигаться быстрее и поминутно оглядываться, всматриваясь в затаившийся сумрак. И точно, я как будто видел несколько раз неясный размытый силуэт человека, то стоящего за окном в пустой комнате, то провожающего меня взглядом из темного проема между домами. Но он таял, как предрассветная мгла, стоило мне только приглядеться к этому призраку. Потому я постарался отбросить в сторону все чувства и как можно быстрее добраться до своей цели.

Конечная черта Города вырастала передо мной постепенно, подобно разрушительному цунами, вздымающемуся из глубин моря. Огромная стена возвышалась неприступной твердыней над прилегающими к ней домами, даже дымящие трубы заводов не доставали до ее края, который терялся где-то в сумрачной вышине. Это исполинское, гротескное сооружение недвусмысленно определяло, где кончается Город. Я прошел вдоль нее несколько кварталов, но так и не увидел дверей, ворот или окон, ведущих наружу. Эта новая стена кажется монолитным барьером, который надежно оградил Город от внешнего мира. Но я не верю, что все мои усилия должны пропасть даром. Здесь должен быть выход, и я найду его. 

Запись пятая 
 

Это было похоже на кошмар. Каждый раз, когда я погружался в сон, я оказывался лицом перед циклопической стеной. Она серым утесом нависала над головой. Стоя у ее подножья, я ощущал всем телом, как ее чудовищная тяжесть давит на меня. Ощущение беспомощности также усугубляло неподвижное солнце. Оно так и застыло кровавым пятном на горизонте, его свет разлил черные и багровые лужи на асфальте и вычертил на огромном сером полотне стены ломаный силуэт Города.

Я, словно муравей в лабиринте, без конца блуждал по узким безлюдным дорожкам, петляющим между цехов и заводов. Я попал в ту же ловушку, что и раньше. Дорога, которая шла вокруг стены, замыкалась в кольцо. Раз за разом я возвращался к месту своего старта, и хотя я оставлял метки, но так и не смог заметить, когда же я совершаю этот скачок. На всем своем протяжении стена была прямой и гладкой, точно стекло. Нигде на ее монолитном теле я не встречал даже намека на трещины. Я забирался на крыши домов, чтобы увеличить обзор, но и оттуда я видел только бесконечную плоскость, уходящую в обе стороны от меня. Я даже пробовал разбить, как и предыдущую, вставшую передо мной преграду. Но этот исполин лишь смеялся над моими ударами. Мне хватило изобретательности отломать железную трубу от одного из автоматов с фабрики, и колоть этим грубым орудием бетонную плоть стены, но все чего я сумел добиться – это сбить внешний слой штукатурки и упереться в плотное переплетение арматуры.

После многих ночей и безуспешных поисков хоть какой-нибудь зацепки, я усомнился в себе. Я думал: а что если там за стеной действительно ничего нет? Что если предчувствие обмануло меня, и Город – это все, что есть в нашем подсознании? Это выглядело странным и невероятным, ведь если это так, то получается, что все, что есть в наших душах, умещается в образе какого-то, пусть и огромного, но все же обычного мегаполиса. Неужели природа в нас измельчала до ухоженных и располосованных аллеями парков, а добродетели, такие как храбрость, благородство, смелость, сила и мудрость, выродились из львов, орлов, сов и тигров в комнатных собачек и серых воробьев? Нет, я не верю в это. Мы – это не только перекрестки улиц, бетон и стекло домов, и неугасимый свет логики. Этот Город просто не может вместить всю глубину разума. И чтобы ни говорили его многочисленные исследователи, он сер, холоден и равнодушен. Ему не хватает импульсивности человеческого начала, в нем нет интуиции и любознательности живого ума. Над ним даже никогда не сияют луна и звезды! И пусть даже люди будут отрицать, но я знаю, что в их сердцах еще не все превратилось в цемент и железо, и именно это нечто заставляет их не спать по ночам и искать выход из золотой клетки довольства и прогресса.

Я решил продолжить свои поиски, даже если для этого потребуется найти способ проломить неодолимую преграду. Приняв для себя это решение, я преисполнился решимости и упорства, я даже был готов свернуть ради своей цели горы, но не был готов к тому, что произошло со мной дальше.

Обычно, окружающая реальность в Сети во время подобных сеансов контролируемого сна очень похожа на реальный мир. И хотя вещи и явления там могут вести себя вне законов физики и логики, но такой сон не нарушает целостность личности, не сковывает свободу воли и не затмевает полноту восприятия. В Сети исследователь чувствует себя так же, как и при бодрствовании, он волен двигаться и действовать, как ему вздумается. Я хочу сказать, что подобное путешествие не похоже на привычный сон, когда действия сменяются, словно слайды в проекторе, а человек смотрит на себя со стороны и не может повлиять на происходящие события.

И потому, когда я вновь погрузился в сон, то подумал, будто что-то пошло не так и вместо Сети, я попал в простое сновидение. Я опять бежал по узкой улице, тянущейся вдоль исполинской стены. Мне то и дело приходилось сворачивать в лабиринты проулков, заборов и дворов, чтобы обогнуть встающие у меня на пути заводы и фабрики. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, закат стер из мира почти все цвета. Все вокруг меня будто расслоилось: первый слой был окрашен в ярко-бордовый цвет, он плавал в густых тенях, которые, будто расплавленный гудрон, медленно текли и переползали из одной ямы в другую. Еще одну краску в эту палитру вносили огни уличных фонарей, они лежали на асфальте белесыми пятнами, почти теряющимися в закатных лучах. Я бежал, не разбирая дороги в этом двухцветном мире, и звук моих ботинок гремел частой барабанной дробью. Все кругом словно было погружено в легкий туман, размывающий очертания предметов. Я знал, что убегаю от кого-то, но, сколько я ни оглядывался, видел лишь молчаливый и неподвижный сумрак. Но, не смотря на это, мне казалось, что нечто вот-вот меня настигнет. Как я и сказал, это было похоже на сон, я был лишь безучастным зрителем в этой погоне. Мир вокруг двигался рывками, представая передо мной короткими сценами.

Мой бег продолжался долго, представление о времени смазалось, и все что я запомнил, были лабиринт бесконечных поворотов, сплетающийся клубок улиц, гудящие и вибрирующие заводы, возвышающаяся над миром стена и чей-то силуэт, скрытый темнотой. Неожиданно я почувствовал, что преследование прекратилось. Растерянно озираясь, я остановился на перекрестке. Это был незнакомый мне район: слева располагалось небольшое здание электростанции, от которого во все стороны, словно нити паутины, расходились провода, справа и сзади громоздился большой завод. Даже через глухие стены можно было услышать свист гидравлических клапанов в суставах работающих там машин. За электростанцией возвышалась стена.

Я хотел было пойти дальше, но заметил то, что никак не вязалось с безлюдными массивами зданий. Неподалеку, метрах в пяти вверх по улице, стояла маленькая девочка. Она тоже заметила меня, и, помахав рукой, подошла. Она была одета в легкое голубое платьице и босоножки. Ее темные волосы были немного растрепаны, а открытое лицо слега запачкано грязью. Эта грязь сразу бросилась мне в глаза – где в этом стерильно-чистом месте можно было запачкаться? Несколько мгновений мы с серьезными лицами изучали друг друга. Я видел, как она смотрит на мою тяжело вздымающуюся грудь и мокрый после бега лоб. Наконец, она улыбнулась и кивнула, будто признавая во мне друга. Тогда меня совершенно не смутила такая странная встреча посреди безлюдных фабрик. У меня не возникло никаких вопросов или сомнений. Я лишь улыбнулся ей в ответ и пошарил в карманах, в поисках какой-нибудь безделушки, чтобы подарить ее новой знакомой. Но у меня с собой ничего не было. Я удрученно пожал плечами (почему-то я знал, что в этом месте лучше воздержаться от разговоров), а девочка понимающе кивнула. Потом она сорвалась с места и побежала, жестом велев следовать за ней. Я повиновался.

Мир опять смазался и превратился в кривую линию дороги, размеченную пятнами фонарей. Я едва успевал за шустрым бегом девочки, а она, видя, что я отстаю, останавливалась, чтобы подождать меня. Она вела меня запутанной тропкой, пролегающей по темным переулкам, ныряющей в укромные дырки в заборах, и проскальзывающей в узкие щели между домами. В конце концов, мы остановились у прилегающего вплотную к стене здания. Но эта передышка была не долгой, как только я приблизился, девочка открыла тяжелую дверь и забежала внутрь.

Внутри же, как и во всех автоматизированных заводах, царил сумрак. В первую минуту меня почти дезориентировал оглушительный рев, который производили шесть воздушных турбин, располагающихся в дальнем конце цеха. Их лопасти длиной не меньше четырех метров бешено крутились, выбрасывая за пределы Города, поступающий к ним по трубам отработанный на заводе воздух.

Я не сразу нашел глазами мою провожатую. Она взобралась на основание огромного шкафа с электроникой, регулирующей работу этого здания. С этой трибуны, она показала рукой на крайнюю левую турбину. Приглядевшись, я заметил, что она неподвижна. Я взглянул на девочку, и она, поймав мой вопросительный взгляд, утвердительно кивнула. Да, там был единственный выход, ведущий наружу. Но до него было не так легко добраться, ведь нижний край турбины находился в нескольких метрах над землей. Пробравшись через нагромождение проводов, труб и шлангов, я подошел к дальней стене. Несколько раз я безуспешно пытался подпрыгнуть и уцепиться пальцами за скользкий и гладкий край. Наконец мне это удалось, и я уселся между замершими лопастями и взглянул вниз. Девочки уже нигде не было, а когда я все равно захотел крикнуть слова благодарности, то у меня из горла вылетел только сдавленный хрип, точно у меня в легких не было воздуха.

Я развернулся и прополз вглубь турбины, но там дальнейший путь мне преградила мелкая сетка очистительного фильтра. Осмотревшись, я нашел в полу небольшой люк, открыв который я спустился в узкий и тесный проход. Он тянулся прямым ходом сквозь всю толщу стены. Только тогда я понял, насколько огромно и тяжеловесно это сооружение. Длина тоннеля была, наверное, полторы сотни метров. Противоположный выход виднелся маленькой тусклой звездочкой среди темного полотна. Но он все-таки был, там за массой холодного бетона находилась другая, потаенная сторона нашего разума.

Не медля ни минуты, я протиснулся в лаз. Мои плечи упирались в стенки тоннеля, а для того чтобы взглянуть вперед мне нужно было остановиться, втянуть и изогнуть шею – настолько узким был этот проход. Я полз вперед, отталкиваясь подошвами ботинок и активно работая локтями. Медленно преодолевая сантиметр за сантиметром, я поднимал в воздух старую пыль, которая скопилась на стенках. Она забивала нос, мешала дышать, лезла в глаза и оседала на языке. В какой-то момент мне показалось, что тоннель сужается, и я скоро застряну, погребенный в этом бетонном гробу. Наверное, я прополз не меньше тридцати метров, когда позади послышался шуршащий звук, точно кто-то ползет по тоннелю вслед за мной. Я остановился и прислушался, но не услышал ничего кроме заглушенного расстоянием рева работающих турбин. Обернуться я не мог. Страх липкой холодной слизью забрался мне под кожу. Я пополз дальше, пытаясь расслышать, что происходит у меня за спиной. Я попытался крикнуть, но голос опять изменил мне. Да и вряд ли мне бы ответили. От подобравшейся к горлу паники, я стал часто дышать, а вскоре начал и задыхаться. Мне казалось, что я чувствую чей-то взгляд, буравящий меня. Но я не мог ни повернуть назад, ни остановиться.

Удивительно, как один лишь шорох, может вывести человека из равновесия. Страх неизвестного – это незнакомое, почти забытое в нашем мире чувство, но как же легко оно сумело вернуться и обуять мою душу. Если бы меня попросили представить подобную ситуацию неделю назад, когда я еще не начал свой эксперимент, наверняка, я бы, как и любой другой, сказал, что сила разума и логики способны победить вымышленные ужасы. И действительно, медленно продвигаясь через темноту, я говорил себе, что бояться нечего, что за спиной никого нет, и что если бы я мог обернуться, то я бы в этом убедился. Даже если бы разум ошибся, и я увидел бы там преследователя, то знание помогло бы успокоиться и придумать план действия. Но обернуться я не мог!

Так, обуреваемый страхом, поминутно останавливаясь, чтобы напряженно выслушать темноту, я почти добрался до конца тоннеля. Больше я не услышал никаких шорохов, и потому смог смирить свою фантазию. Все мое внимание поглотило маленькое оконце, маячащее впереди, через которое я уже видел серебряный свет луны и звезд. Я подобрался к самому краю, и выглянул наружу. Там внизу, в сотнях метрах под собой, я видел безграничное черное ночное море. Оно неторопливыми волнами, пенные верхушки которых посеребрила луна, билось о подножье отвесной стены. У меня перехватило дыхание – что мне теперь было делать? Как спуститься? Я стал вглядываться в темноту под собой и, кажется, я даже заметил какие-то уступы, исполинской лестницей спускающиеся вниз. Но я не смог рассмотреть их лучше, потому что неожиданно сзади стал стремительно нарастать рокот: что-то массивное быстро двигалось по тоннелю. Я завертелся, пытаясь выбраться из ловушки. Вновь крик, рвавшийся у меня из груди, обращался в тихие хрипы. Я так ничего и не успел сделать, так как уже через мгновение нечто с силой ударило меня в спину и вытолкнуло прямо навстречу пучине. Падая, я услышал, как родился мой собственный крик ужаса. Я проснулся, когда коснулся воды. 

Запись шестая 
 

Я не знал, что и думать о своем последнем сне. Было ли то видение лишь моей собственной фантазией, олицетворенным стремлением во что бы то ни стало преодолеть преграду, или же все происходило со мной в действительности? Если, конечно, это слово можно применить к виртуальному миру, существующему лишь где-то между цифровым кодом и сознанием миллионов людей. Ужас, испытанный мной в тоннеле, надолго въелся в мою душу – слишком реальным и острым было это незнакомое чувство. Несколько дней я даже откладывал следующий сеанс. Я находил как для коллег, так и для самого себя множество разнообразных отговорок: от давно ждавших своего часа, но позабытых всеми, отчетов, до совершенно нелепых предлогов: например, один раз я сослался на головную боль. А ведь причиной такому низкому поведению опять стал страх вызванный неизвестностью, хотя его природу и мотивы своих поступков я смог осознать не сразу. Этот страх был более иррационален и глубок, чем страх чужого дыхания у себя за спиной, охвативший меня в вентиляционной шахте. Он не поддавался логике и, словно искусный вор, проскользнул в мои мысли мимо ее сурового взгляда. Я даже сейчас не могу ответить себе на простой вопрос: чего именно я боялся? Того, что при новом погружении в Сеть я опять окажусь перед стеной и буду ходить вокруг нее бесцельными кругами? Или того, что когда я открою глаза за той гранью реальности, темное море сомкнется надо мной, а вода с силой сдавит грудь, вытеснив остатки воздуха, и заполнит солью рот?

В Сети невозможно умереть – так утверждают все ее исследователи. Но ведь их опыт ограничивается только знакомыми пределами Города, в котором не так уж много опасностей, главная из которых это высота небоскребов. Там человек, сорвавшийся с крыши, первый десяток метров летит с нормальным земным ускорением, но вскоре оно начинает стремительно меняться, точно чья-то рука поспешно передвигает настроечный ползунок. Человек замедляется, он медленно парит над землей, как желтый листок сорванный ветром с ветки, и мягко опускается на асфальт. Если же кто-то из путешественников в Городе задумает утопиться или как-то иначе навредить себе или окружающим, то один из фантомов, этих служебных программ, обязательно успеет спасти его. Такое неустанное внимание и забота подсознательно ощущаются среди солнечных улиц и проспектов, словно детская вера в собственное бессмертие, наконец, обрела здесь свое воплощение. Никто, находясь в Городе, по-настоящему не боится смерти, даже во время падения с высокой башни, когда земная твердь стремительно и грозно летит на встречу, на лицах «самоубийц» нет и тени истинного страха. Может быть в этой уверенности, которая не допускает и мысли о смерти, и кроется секрет такого бессмертия? Ведь Сеть является воплощением наших мыслей. Когда я бродил по улицам Города, то я тоже испытывал это чувство. Наверное, точнее всего его можно сравнить с теплом и защитой материнских объятий. Но когда я проник в пустые кварталы, окрашенные лучами вечного заката, ощущение бессмертия незаметно исчезло. Мне кажется, что именно эта неожиданная пустота и одиночество и пугали меня больше всего. Значит ли это, что я перестал доверять Сети? Я не знаю.

Но даже если это так, я не имею права остановиться и бросить свои поиски. Потому после пяти дней простоя, наконец, поняв и разобравшись с собственными чувствами, я опять погрузился в Сеть.

Она предстала передо мной не в виде бурлящего моря или тусклой массы бетонных строений. Я стоял на вершине пологого холма, а вокруг меня простиралась зеленая долина, похожая на застывший океан трав и низких кустарников. Ее холмы плавными волнами расплескались вокруг меня. Голубое небо и лениво ползущие по нему легкие рваные облачка сияли и переливались жемчужным перламутром в лучах юного восходящего солнца. Тот каменный мир, что я видел раньше, в сравнении с этой картиной, казался грузным, угловатым и серым. Я прислушался, но не услышал ни возбужденного шума Города, ни рокота морских свирепых волн. Город бесследно исчез, его будто поглотила земля, и сковали в ее утробе цепкие корни растений. Где-то высоко над головой щебетали птицы, поля тихим шелестом отвечали шепоту легкого свежего ветра. Я чувствовал, как под ногами и вокруг меня кипит крохотная, но суетливая жизнь. Ничто не преграждало мне обзор, и я видел завороживший меня пейзаж до самого горизонта. С одной стороны, вдалеке, луга пересекала тонкая сверкающая нить реки, за которой возвышались заснеженные пики гор. Их острый силуэт был размыт серой дымкой, клубящейся и спускающейся с вершин. Из-за нее горы представлялись мрачными стражниками-великанами, охраняющими покой этой мирной долины. С противоположенной стороны от горной гряды зеленое полотно ограждал густой лес. Он начинался почти у самого горизонта и полукругом охватывал всю широкую долину. Со своего возвышения я видел, как его изумрудную чащу прорезало множество петляющих тропинок, продолжающихся в полях едва заметным пунктиром. Наверное, по ним лесные звери ходят сюда к водопою.

Передо мной лежала девственная природа, столь сочная и яркая в своей первозданной красоте, что я, наверное, мог бы простоять не один час, любуясь прекрасным видом. Но вдруг мой взгляд привлекла черная точка, продирающаяся мне навстречу через зеленую безмятежность. Приглядевшись, я понял, что это человек. Я не заметил его сразу, так как до сих пор он был скрыт в небольшом овраге. Но судя по всему, из его укрытия я был ему прекрасно виден, и теперь незнакомец, увязая в высокой траве и тяжело дыша, поднимался ко мне по длинному склону. По пути он сильно запыхался и взмок, но это не помешало ему с воодушевлением и силой схватить и пожать мою руку.

Это был человек лет тридцати с взъерошенными темными волосами, жесткой неухоженной щетиной, окаймляющей подвижный рот, и живыми, но немного близорукими глазами. Он был довольно подтянут, хотя природная склонность к полноте округлила его широкие плечи и наметила живот. Незнакомец был одет как типичный горожанин. На нем были светлые джинсы и кроссовки, а поверх футболки с ярким рисунком был надет потертый пиджак. Вест он был весьма потрепан и испачкан зеленым соком травы и грязью. Его лицо не расплывалось подобно лицам человеческих отражений, бродящих по улицам Города. Он не был похож и на фантомную программу.

Тряся мою руку, он с возбуждением и жадностью оглядывал меня и всматривался в мое лицо. Наконец, разжав свою жесткую хватку, он представился. Его звали Мэтью Лост, поэт родом из Нью-Лондона. От волнения Мэтью говорил быстро – его слова и вопросы пролетали мимо меня, как искры пулеметного огня. Он спрашивал меня кто я такой, как я здесь оказался, и что происходит. Его вопросы были похожи на цепкие пальцы утопающего, готового ради спасения ухватиться за любую опору.

Я ответил ему, рассказав про себя, эксперимент и свою догадку о том, что Сеть должна быть больше чем Город. Пока я говорил, мы двинулись вниз по склону, в сторону ближайшей лесной кромки. На этом настоял мой новый знакомый, уверивший меня, что там неподалеку должно располагаться человеческое поселение. Тем временем я стал рассказывать о том, как сумел выбраться за городские пределы. Собеседник слушал меня очень внимательно и не перебивал, хотя я видел по выражению его открытого лица, что тема нейромеханики и Сети ему не близка и местами непонятна. Наконец, я закончил свой рассказ тем, что после падения в морскую пучину оказался здесь – посреди цветущей предгорной долины. Какое-то время мы шли молча, Мэтью напряженно обдумывал мои слова, а я с любопытством наблюдал за ним. Я уже был уверен, что он, как и я, путешественник, чье сознание попало в Сеть. Но судя по всему, при этом Лост был самым обыкновенным обывателем, который никогда не интересовался ни Сетью, ни работой чипа у себя в голове, который связывает его со всем обществом. Я задавался вопросом: как такое могло быть?

Наконец он заговорил. 
 

Лост рассказал, что попал сюда четыре дня назад (мы выяснили это, сравнив известные нам даты). Как и многие, он часто видел сны, в которых он ходил по прекрасному солнечному Городу и любовался на острые шпили его башен. Такие видения – обычные сновидения, когда сон и Сеть переплетаются в одной туманной реальности. Как правило, в таком сне человек почти не имеет контроля над своим Альтер-эго. Но тот сон был не похож на другие. В нем Мэтью был не обычным пешеходом – вместо этого он летел, раскинув руки, словно птица, над домами и улицами. Своей кожей он чувствовал сильные воздушные потоки, которые бушевали над башнями, но не могли их коснуться, точно те были окружены невидимой и непроницаемой сферой. Ветер дружески трепал его одежду и волосы, наполнял легкие дурманящим воздухом и качал его на своих руках, будто перышко. Поэту казалось, что у него и вправду выросли крылья, но он не решался оглянуться и посмотреть, боясь, что сон может развеяться, как утренний туман.

С той высоты Мэтью мог видеть все, что происходит в Городе: потоки людей и машин, которые как кровь в венах, струились по асфальтовым жилам. Но даже он не мог охватить весь Город своим взглядом – неуловимая граница, которая замкнула мегаполис в кольцо, терялась где-то за далеким горизонтом.

Через какое-то время Лосту надоело быть сторонним наблюдателем, и он, сложив свои воображаемые крылья, коршуном бросился вниз. В этом неконтролируемом, диком падении заключались свобода и озорство, которые мог испытывать лишь ветер. Мэтью хотел спикировать и пронестись над головами удивленных прохожих, которые мельтешили внизу, не поднимая голов и не замечая его полета. Но почти у самой границы крыш, он ударился о невидимую преграду, которая мешала неистовому ветру прорваться в спокойную жизнь Города. Поэт отскочил от препятствия, как резиновый мячик, а заботливый ветер вновь подхватил его. Несколько раз Мэтью пытался спуститься – он использовал и грубую скорость пике, и плавно приземлялся по глиссаде, но каждый раз воздушный купол мягко, но настойчиво отстранял его.

Лост продолжал остервенело бросаться вниз, пытаясь прорвать невидимый барьер, когда воздушный поток резким порывом увлек его за собой. Теперь он болтался в воздухе, как тряпичная кукла в руках ребенка. Ветер быстро нес его над городскими кварталами, а крыши домов серыми пятнами мелькали под ним. Он кричал, но этот крик терялся в пустом пространстве неба, и люди, оставшиеся на земле, не слышали его. Спустя время, сумев взять себя в руки, Мэтью заметил, как солнце начало наливаться багрянцем и клониться к горизонту. Вскоре он увидел те же безлюдные промышленные кварталы, через которые прошел я. Лост также видел и исполинскую стену – неистовый ветер мчал его прямо ей навстречу. Испугавшись, что он разобьется, Мэтью отчаянно пытался вырваться из объятий обезумевшего воздушного потока. Наконец, когда серая громада стены уже нависала над всем Городом и заслоняла половину неба, поэт взмыл вверх и устремился почти параллельно поверхности стены. Ветер свистел у самого уха и настойчиво подталкивал его к краю циклопического вала. Почти у самой вершины он ворвался в облака, состоящие из пара и едкого дыма, поднимающегося из заводских труб. Мэтью ничего не видел в блеклом тумане, но доверившись ветру, он мчался вдоль его упругого потока.

Сколько продолжался этот слепой полет, он сказать не мог. Облака затмили солнце, его лучи тусклым сиянием едва пробивались сквозь мутную пелену. Лост потерял всякое представление о течении времени. Ему казалось, что весь мир превратился в пар, который заволок собой планету, а он и ветер – единственные кто уцелел в катастрофе. Внизу он различал какие-то размытые исполинские силуэты, освещенные быстрыми вспышками молний, а оглушающий рокот пугал его. Постепенно его руки и тело начали наливаться свинцом и усталостью, и ветру все сложнее становилось нести свою ношу. И хотя Мэтью боялся заглянуть за облачную завесу, ему пришлось опуститься.

Он вынырнул из грозовой тучи, нависшей у снежных пиков гор, и увидел пейзаж, которым недавно любовался я сам. С каждым мгновением его тело все больше тяжелело, словно его стремительно покидала сила, что подняла его в небо. Мэтью приземлился в лесной чаще в нескольких десятках километрах от долины, где мы встретились. Едва не покалечившись о толстые ветки, он оказался один в окружении изумрудной зелени, шепота листьев и массивных стволов древних деревьев. Неподалеку шумела река, но с высоты полета Мэтью успел увидеть, что ее русло в этом месте прорезало каменные утесы, и вода клокотала и бурлила, преодолевая быстрые пороги. Переправиться не получится, а идти вдоль нее будет очень тяжело. Потому Лост решил двигаться в сторону долины.

До сих пор он воспринимал свое приключение только как длинный затейливый и необычный сон. Но вскоре, когда он окончательно выбился из сил, пробираясь через заросшую подлеском и колючими кустами чащу, а на землю стали опускаться холодные и влажные сумерки, душу поэта охватили сомнения и страх. Он не понимал, что с ним происходит, и где он находится. А наполнившийся звуками и тенями лес, пугал его. Уханье совы, крики птиц и животных, треск веток и шелест прелой подстилки из опавшей листвы под лапами невидимых и осторожных зверей – все это он слышал впервые, и каждый шорох заставлял его вздрагивать. Он тщетно пытался проснуться, щипая себя за руку – эта новая реальность не хотела отпускать его.

Ту ночь он провел не сомкнув глаз, продолжая медленно продвигаться сквозь мрачные тени ночного леса. Ему повезло, что в темноте он не сбился с пути, и поутру вышел к краю долины, где и встретил меня.

Также Лост рассказал, что выбравшись на открытое место и взобравшись на один из холмов, на противоположенном конце долины он различил человеческую фигуру. Кажется, это был ребенок, играющий в поле. Мэтью помахал ему рукой, и тот увидел этот дружелюбный жест. Но стоило ребенку заметить постороннего, как он тут же скрылся за опушкой леса. Именно из-за этой встречи он предложил нам двигаться в ту сторону. 
 

После его рассказа настал мой черед осыпать его вопросами, но, к сожалению, на большинство он просто не мог ответить. Он ничего не знал ни о Сети, ни о том, как он сюда попал и уж, конечно, как ему отсюда выбраться. Когда я ему сообщил, что в реальном мире уже прошло четыре дня, с тех пор как он лег спать, поэт вздрогнул и замолчал, понуро склонив голову и погрузившись в свои мысли.

Вскоре мы сделали небольшой привал в тени очередного каменистого пригорка, густо поросшего травами. Мэтью был угрюм и мрачен. Я понимал его чувства – окажись я в подобной ситуации, то вряд ли смог бы сохранять такое хладнокровие. Все что я мог сделать для него, когда вновь окажусь в своем теле – это сообщить о его положении в Информационное Управление, занимающееся неполадками и сбоями в Сети. Хотя я и не был уверен, что они или кто-либо другой могли бы здесь помочь.

К моему удивлению на мое предложение Лост ответил решительным отказом. Он попросил меня ни в коем случае не пытаться найти его в реальности. Пока что для него все это лишь сон, пусть и не вполне обычный. И если говорить откровенно, ему не хотелось бы просыпаться, не узнав, чем этот сон кончится. Мэтью сказал, что в его душе живет чувство, будто он попал сюда с какой-то целью, и если он повернет назад, то уже никогда не вернется назад. Кроме того, сторонний наблюдатель, убеждал меня он, может сильно помочь моим исследованиям. Например, он может посмотреть что станет с моим аватаром в Сети, когда я отключусь. Он говорил порывисто и вдохновенно, и, кажется, эта речь развеяла его собственные сомнения и тоску. В мгновение ока он преисполнился решимости и уже стал рассуждать о возможностях, которые могут открыться в этом неисследованном царстве для его поэтического дара. Возможно, именно тут он найдет утраченное вдохновение, которое ищут все современные поэты. 

Запись седьмая 
 

Я пообещал ему ничего не предпринимать и отключился. Я вынужден был сделать перерыв – того требовала техника безопасности, и если бы я сам не подал сигнала меня бы выдернули из Сети мои ассистенты.

Первые часы после пробуждения меня била возбужденная дрожь, и я не находил себе места от осознания достигнутых успехов: у меня не осталось сомнений в том, что я наконец нашел часть Сети, созданную тем уголком нашего сознания, о котором мы не отдаем себе отчета. Я чувствовал, что там меня на каждом шагу могут поджидать загадки, ответы на которые изменят наше представление об обществе и нас самих. Мне не терпелось продолжить.

Но все-таки вынужденный перерыв пошел мне на пользу. Передышка позволила мне обдумать увиденный мною пейзаж и, конечно, рассказ Мэтью. Множество удивительных совпадений не выходили у меня из головы. Главное из которых – недвусмысленное чувство, говорящее, что мы здесь не случайно, что мы были выбраны для выполнения какой-то цели, и если мы испугаемся и отвернемся второго шанса уже не будет. Пока я путешествовал один, я не обращал внимания на это чувство – думал, будто это лишь отголоски моей собственной воли, которая заставляет меня идти вперед и не останавливаться перед возникающими на пути преградами. Но когда Лост практически слово в слово повторил то, что было у меня на душе, я уже не мог убеждать себя дальше. Такое совпадение не могло быть простой случайностью. Это подтверждало также и то, что в эту часть Сети мы оба попали только благодаря таинственному проводнику, который указал нам путь.

Сейчас, когда я думаю об этих удивительных совпадениях, мне чудится, что привычный мир расплывается у меня перед глазами. Скрепляющий его воедино раствор разума и логики, сочится из его пор и стыковочных швов, а я барахтаюсь в этой липкой и вязкой смеси, как беспомощное насекомое. Голова раскалывается от вихря вопросов, которые я даже не могу сформулировать и записать на бумагу – для этого у меня слишком мало информации. Видимо все, что на данный момент я могу сделать – это превратиться в наблюдателя, который лишь скрупулезно фиксирует происходящие с ним события, но даже не пытается анализировать их. 
 

Я очнулся под тем же пригорком, где и расстался с Мэтью. Я лежал вытянувшись на траве, а белое солнце, едва перевалив через зенит, жгло мне лицо и слепило глаза. Приподнявшись на локтях, я осмотрелся. Как только я зашевелился, ко мне тут же подскочил Лост, весь его облик выражал тревогу.

Он рассказал мне, что когда я отключился, мое лицо потеряло прежнюю четкость – все черты еле заметно оплыли и поблекли, словно я превратился в восковую куклу, или надел грубую силиконовую маску. Внешне я был похож на одно из тех отражений реальных людей, что наполняют Город. Но лишь внешне. Меня будто скрутила судорога – глаза остекленели, а мышцы напряглись и замерли в подобии паралича. Я был недвижим и холоден как труп. Тело, лишенное разума и воли.

Такое описание удивило меня. И в Городе и на его изнанке, я никогда не просыпался в том же месте, где покидал Сеть. Я знал, что пока мой разум находится в реальном мире, мое отражение продолжает жить какой-то своей жизнью. Лишенное некой части сознания и разума отражение вынужденно повторять движения и устремления своего истинного «Я». Не раз я представлял себе, как бесцельно брожу сперва по многолюдным проспектам, опоясывающим сверкающие в солнечных лучах башни, а потом вдоль гигантской стены среди алого света и плотных теней. Но видимо, в этой части Сети, не обнесенной защитным барьером, действовали другие законы.

Мэтью аккуратно уложил на землю мое закостенелое тело. Пока я был «без сознания», он охранял меня. Но вокруг не было никого кроме пугливых грызунов, стрекочущих кузнечиков и далеких птиц. Окружающая природа была преисполнена умиротворением и спокойствием. На открытом пространстве долины негде было спрятаться от жгучих лучей полуденного солнца, придавивших и сковавших своим жаром всякое движение. Время тянулось медленно и скучно. Лост решил пройтись до лесной опушки, она располагался не очень далеко, но там он мог бы укрыться от жары, не теряя из вида место нашего привала. Он хотел провести небольшую разведку, рассчитывая найти дорогу или тропу, ведущую к селению, из которого, как он думал, пришел ребенок, увиденный им раньше.

Поэт зашел под ароматную сень соснового бора. За его спиной полыхал в своем разгаре день, но под размашистыми хвойными лапами уже начинали переплетаться и набирать силу тени. Земля там была усыпана пожелтевшими иглами, эта подстилка мягко и бесшумно пружинила под ногами. Осмотревшись, Лост не обнаружил даже небольшого просвета между чешуйчатыми стволами, ощетинившимися во все стороны ломкими, сухими ветками. Казалось, что в глубине бора сосны лишь плотнее теснились друг к другу, выстраивая причудливые коридоры в густой чаще. Но приглядевшись, Мэтью увидел на еловой подстилке нечеткий след маленькой стопы. Он пошел по этому следу вглубь леса, однако вскоре потерял его. Лост сделал всего пару десятков шагов, а деревья тут же сомкнулись за его спиной, словно преграждая путь к отступлению. Сквозь их плотные ряды едва был виден свет, заливающий долину. Сгустившиеся тени подступили ближе к незваному гостю. Боясь уходить слишком далеко, поэт хотел повернуть назад, как вдруг заметил повязанную на сухой ветке голубую ленту. Он не увидел ее сразу, потому что она была на полметра ниже уровня его глаз – этот указательный знак оставил ребенок, который просто не мог дотянуться до более высоких веток. Пройдя дальше, Мэтью нашел еще одну такую же метку. Ленты были яркие и чистые, на них еще не успела осесть пыль и пыльца, покрывающие все в лесу мутным серым налетом. Неровные края ткани щетинились растрепанными нитками. Воодушевленный своей находкой Мэтью продвигался вперед. Голубые метки на фоне темного леса плясали перед его глазами, как болотные огоньки в густом тумане.

Вдруг эта путеводная нить резко оборвалась. Может быть, он сделал неверный шаг в сторону, и широкий древесный ствол загородил ленту от его взгляда? Или кто-то сорвал метку, или же у его неизвестного проводника кончилась ткань? Лост поднял взгляд и огляделся. Неожиданно на него навалилась вся тяжесть чащобы. Пряное, густое, душное дыхание леса, в котором смешались запахи земли, хвои, зверей, птиц и прелой подстилки, забило нос и осело горьким привкусом на языке. По ушам ударила непривычная тишина. Вокруг не было ни одного четкого звука – лишь неясные шорохи, тихий шепот ветра и пугливые возгласы птиц. Поэт почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Точно такое же ощущение он испытал совсем недавно, когда пробирался к долине через ночной лес. Это взгляд был устремлен на него не с одной точки. За ним будто наблюдал сразу весь бор. Невидимые глаза следили за ним из-под крон деревьев, из плотного сумрака, затаившегося между соснами, и даже из-под желтой опавшей хвои. Под этим вездесущим взглядом Мэтью невольно сжался и стал медленно пятиться, нервно оглядываясь. Но лес был недвижим, и только тени продолжали какую-то неясную, медлительную, ленивую возню. Лост резко развернулся. Он судорожно шарил глазами в поисках предыдущей ленточки. И вот, наконец, голубой цвет пробился среди мрачных лесных красок. Он помчался назад по найденному следу, не оборачиваясь и едва разбирая дорогу. Ему хотелось как можно скорее выбраться на солнце, чтобы сбросить с себя гнетущую тишину, тяжелый запах и взгляд, который преследовал его, не отставая ни на шаг. Мэтью посмел обернуться только когда выбежал на залитую светом опушку. Там, в чаще, между высоких деревьев, под покровом их тяжелых ветвей, он увидел призрачный силуэт – бледное лицо и черный, растворяющийся в тенях, плащ.

После того, как он закончил свой рассказ, Лост немного успокоился. Он с надеждой смотрел на меня, точно ожидал какого-то объяснения. Я не знал, как поступить. Таинственный незнакомец, вечно прячущийся во мраке, напомнил мне о фантоме, который преследовал меня в заброшенном Городском квартале. Мне также было знакомо гнетущее ощущение пронзительного взгляда, безотрывно следящего за тобой. Возможно ли, что Мэтью встретился с тем же фантомом? Я не решался рассказать о своих подозрениях моему спутнику, боясь, что они лишь усугубят его страх. Но ведь этот призрак никогда не предпринимал ничего плохого по отношению к нам. С его стороны я не чувствовал ни агрессии, ни даже какого-то определенного интереса. Он как ученый следил за ходом давно наскучившего эксперимента, или же, как зверь провожал взглядом подошедшего слишком близко к границе его территории чужака. Не раз я пытался приблизиться к нему, но стоило мне лишь сделать несколько шагов в его сторону, как он отступал и исчезал в тени.

Взвесив все доводы, я осторожно, подбирая слова, рассказал Мэтью о своем опыте общения с этим фантомом. И, кажется, мои слова произвели именно то действие, на которое я рассчитывал. Мэтью приободрился, хотя где-то в глубине его глаз еще осталось сомнение. Пусть он убедил себя, что вокруг него разыгрывается только безобидный сон, но в тоже время его поэтический ум склонный к метафорам и ярким образам не мог просто так забыть пережитые ощущения.

Мы вновь отыскали повязанные на ветвях ленточки, и, используя их как ориентиры, быстро углубились в лес. На этот раз природа не воздвигала перед нами никаких препятствий. Всего пару раз мы теряли яркий путеводный след, но вернувшись немного назад, всегда находили его вновь. Во время пути мне часто приходилось подгонять Мэтью, так как он то и дело замирал, прислушиваясь к лесным шорохам и высматривая нечто под вуалью теней. Да, за нами опять следили, но я старался не давать волю страху и чувству преследования. Мы двигались быстро, боясь оказаться застигнутыми в этом лесу сумерками, и вскоре за деревьями показался долгожданный просвет.

Густой сосновый бор сменился светлой березовой рощей, за которой на расстоянии виднелось большое монолитное сооружение, по своей архитектуре напоминавшее древние храмы. Когда мы вышли на опушку, находящуюся на возвышенности, я смог повнимательнее разглядеть здание и прилегающие к нему окрестности. Река в этом месте делала крутую петлю и пряталась, уходя вплотную к каменистому подножью горы. Долина, находящаяся перед нами, напоминала огромную пологую воронку, стенки которой густо поросли сочной зеленой травой. А высокий частокол леса, обрамляющий ее по краям, надежно отгородил это пространство от остального мира. В самом центре воронки располагалось строение, которое своей массивностью и царственным видом привлекало к себе взгляд, и казалось центром долины. С противоположенного от нас склона к нему спускалась дорога, вымощенная булыжником, появляющаяся прямо из темной чащи. Яркий солнечный диск скрывался от нашего взгляда за склоном горы, чья мрачная тень затопила большую часть долины, но еще не успела накрыть собой храм, продолжавший купаться в пламенеющем свете. При этом освещении на светлом фоне полей четко вырисовывался его остроконечный силуэт. Основное здание было обнесено каменной оградой, местами разрушенной и потрепанной временем. Но самого храма тлен коснуться не посмел. Весь его вид был преисполнен величием и осознанием собственной важности. Высокие стены, украшенные барельефами и нишами со статуями, были опоясаны двумя рядами огромных витражных окон, чьи стекла переливались нежными цветами, вобравшими в себя угасающий солнечный свет. Крыша была увенчана пятью острыми шпилями, похожими на застывшее в камне тонкое кружево – столь невесомыми и хрупкими казались они, благодаря прорезавшему их причудливому узору. Мы, затаив дыхание, наблюдали за тем, как солнечные лучи медленно скользят по поверхности здания, на теле которого каждое мгновение вспыхивал новый орнамент или узор, тянущийся по каждому из ярусов храма. В свете движущегося к закату светила одна за другой проступали вросшие в стены тонкие колонны, подпирающие массивную кровлю. Завороженный этим зрелищем, Лост вскрикнул – он, наконец, узнал архитектурный стиль здания. Мы видели перед собой готический католический храм, последний из которых был уничтожен еще во время войны.

Надвигалась ночь, и мы поспешили спуститься. По пути мы заметили других людей идущих вниз по мощеной дороге к храму. Их было не меньше пятнадцати, у многих из них в руках были узелки с вещами и грубые сельскохозяйственные инструменты: вилы, лопаты, косы, топоры. Среди толпы я также заметил детей, беззаботно бегающих вокруг устало бредущих взрослых. Казалось, что они возвращаются домой после трудового дня, проведенного в поле.

Вскоре мы добрались до храма. Его тяжелые, обитые железными листами ворота были гостеприимно распахнуты. Никто из «крестьян» не обратил на нас внимания, негромко переговариваясь между собой, они заходили внутрь погруженного в сумрак здания и скрывались в его глубине. Они ступали осторожно по истертым каменным плитам, будто тяжесть и величие приютившего их строения давила на их плечи и заставляла едва уловимо сгибаться под грузом собственного ничтожества. Они вели себя как скромные гости в доме богатого хозяина. И только дети чувствовали себя свободно – их смех и топот ног счастливым эхом носился под сводчатым потолком.

Мы остановились у порога, завороженно оглядываясь и ожидая, когда нас встретят истинные хозяева. Но к нам никто не вышел, и мы позволили себе войти. 

Запись восьмая 
 

То, что мы изначально приняли за храм, только внешне напоминало божественную обитель. Среди изящных колон и лучистых витражей, в окружении гулкого эха, скрывалась огромная библиотека. Книжные шкафы занимали почти все внутреннее пространство сооружения. Они образовывали причудливый лабиринт с множеством коридоров, поворотов и тупиков, среди его высоких стен, плотно заставленных книгами, можно было легко заблудиться.

Вместо благовоний и ладана воздух храма полнился запахами желтой, ломкой бумаги, пыли, кожи и горящих свечей. Все это сплеталось в какой-то непередаваемый аромат, который был куда полнее и богаче, чем совокупность перечисленных элементов. Он присущ только старым книгам. И хотя я никогда не держал в руках настоящей, отпечатанной на целлюлозной бумаге, книги, этот запах всплыл откуда-то из глубины моей памяти. Я упивался им, жадно вдыхая его полной грудью. Казалось, что, лишь только дыша им, ты через свои легкие по крупицам впитываешь знания. Этот запах уже практические выветрился из нашей жизни – его вытеснили безвкусные, пресные терабайты бесплотных электронных библиотек. Книга осталась в обиходе только как элемент дизайна и интерьера – это подарок, где богато украшенная обложка важнее содержания. У меня самого есть только три огромных, неподъемных тома – все это подарки, отмечающие значимые вехи моей жизни: окончание университета, получение докторской, повышение. Я никогда не читал эти увесистые фолианты. Они даже не привлекали к себе моего внимания. Они не воспринимаются как источники информации, ведь они и не были созданы для работы с ними. Их глянцевая, пылеотталкивающая бумага не старится и не пахнет, ее сложно согнуть и даже поджечь, и я не уверен, что смог бы оставить на их вечных, неизменных страницах какие-нибудь пометки без помощи ножа. Словно застывшие истуканы, такие бутафорские книги не знают настоящей жизни. Если бы это только было возможно, я хотел бы, чтобы у меня дома была своя настоящая библиотека: с загнутыми уголками страниц, с разношерстными, первыми попавшимися под руку, закладками, с убористыми пометками на полях и с этим манящим запахом слов.

В этом «храме» странно переплелись атрибуты святилища и библиотеки. Казалось, что шуршащая страницами тишина в любой момент готова вспыхнуть молитвенным хором или органным гимном. На хорах располагались грубо сколоченные столы, по углам которых застыли восковые водопады от множества растаявших там свечей. Апсида не пустовала, но на месте сверкающего золотом алтаря стоял книжный шкаф, торжественно освещенный сверкающим витражом. Книги здесь были повсюду: скамьи для прихожан превратились в тесно жмущиеся друг к другу ряды книжных шкафов, а многие стены и колонны были увиты книжными полками, которые, как грибы на древесном стволе, карабкались по ним вверх. Они добирались чуть ли не до самого потолка, на котором еще можно было разобрать потускневшие элементы старых, обветшалых фресок.

Еще один церковный оттенок привносили сами служители этого храма знаний. Безмолвными тенями они медленно скользили меж книжных рядов. Их фигуры скрывали широкие серые балахоны, а низко надвинутые капюшоны не позволяли разглядеть лиц. Я пытался заговорить с ними, но только поставил себя в неловкое положение. Мой голос, даже низведенный до шепота, звучал в царящей вокруг тишине неуместно и пронзительно громко. Стоило мне открыть рот, как я становился объектом всеобщего немого порицания. Монахи отвечали на мои вопросы неохотно и скупо, а мне приходилось напрягать весь свой слух, чтобы расслышать тихое дыхание их слов. Их туманные ответы, больше похожие на загадки, порождали лишь новые вопросы.

Наверное, это место больше напоминало монастырь или аббатство – центры средневековой науки. Только здесь место бога заняли книги. Может быть, этот храм и есть аллегория на наше отречение от религий и мифов и возведение на пьедестал поклонения технологии и знания?

Когда я очнулся, Мэтью не было рядом. Я нашел его за одним из читальных столов в дальней части здания. Вокруг него на столешнице и на полу были разложены стопки книг, некоторые из которых были открыты. Неровный свет горящей на углу стола свечи выхватывал из сумрака лицо поэта, резко очерчивая его контуры и полностью отсекая остальное тело. Дрожащие тени, легшие под глазами, на лоб и вокруг рта, превратили бестелесное лицо в причудливую маску жреца какого-то забытого культа. Это впечатление усиливалось из-за лихорадочного, одурманенного блеска его темных глаз, в которых отражался пляшущий огонек свечи. В выражении его лица было что-то возвышенное и одновременно с этим пугающее. Его возбужденный взгляд, захлебываясь, метался по абзацам, перескакивая, от строчки к строчке. А пальцы нервно, но очень бережно листали хрупкие страницы.

В тоже время Лост напоминал маленького мальчика, попавшего в кондитерскую лавку после ее закрытия – он набрал столько книг и теперь не мог ни одну из них дочитать даже до середины. Бросая чтение на полпути, он брался за другой том, жадно и быстро вгрызаясь в текст. Казалось, он боялся, что кто-то может отнять у него книги.

Мне пришлось похлопать его по плечу, чтобы он обратил на меня свое внимание. Чтение полностью захватило его, внешний мир будто растворился и пропал за границей книжных полей. От прикосновения он вздрогнул и непонимающе уставился на меня. Лишь спустя мгновение в его глазах появилось узнавание. Нехотя он отложил от себя книгу. Поднявшись, он наклонился к самому моему уху и зашептал, рискуя навлечь на себя недовольство местных стражей. В его голосе проступали странные нотки, которые можно было принять как за крайнюю степень восхищения, так и за последствия нервного истощения.

Сбивчиво, прерывая самого себя, он рассказал мне, что нашел на полках этой таинственной библиотеки книги и произведения, которые в реальном мире считались потерянным. Примеры художественного гения, которые сумели пройти сквозь многие века, но в одно мгновение сгоревшие в чудовищном жаре войны, которая тысячу лет назад навсегда преобразила облик планеты и человеческого общества. Многие памятники искусства, литературы, поэзии и архитектуры сохранились только в скорбной описи погибшего наследия. Все, что от них осталось – это несколько скупых строчек сухого, как пепел, описания. Этот список, словно злая насмешка, терзает воображение людей, перечисляя, сокровища которые они больше никогда не увидят и к которым не прикоснутся. Некоторые из этих шедевров удалось восстановить с помощью обнаруженных на руинах цивилизации обрывков и кропотливой работы искусствоведов, но кто может поручиться, что оригинал выглядел именно так, и реставратор смог угадать даже самые тонкие мысли автора? Время и пламя неизбежно исказили образы спасшихся произведений, как и все к чему прикасаются эти глашатаи хаоса.

Но здесь… Здесь какое-то волшебство или чудо сохранило нетронутыми все погибшие в огне рукописи. Лост порывисто схватил со стола первую попавшуюся книгу и сунул ее мне в руки, а следом за ней другую. Задыхаясь от волнения, он одно за другим перечислял названия и имена авторов, оттесненных на корешках книг. Он произносил их благоговейным шепотом, отчего казалось, что он обращается к пантеону неведомых богов. Я не мог запомнить всех названных им книг – слишком огромен был список и слишком быстрым перечисление. Он охватывал промежуток времен и мест, начинающийся от Древней Греции, проходящий через Средневековье и Возрождение, и заканчивающийся у порога войны. Мэтью говорил, что нашел здесь как погибшие книги, так и оригиналы восстановленных произведений. Он утверждал, что не мог ошибиться – названия и фамилии, которые он шептал мне, даже не имея в наше время ни одной напечатанной строчки, считаются легендами среди людей культуры. Их имена стали нарицательными, хотя от них не осталось ничего, кроме грубо очерченного сюжета. И вот, он держит в руках эти бесценные сокровища, он читает их и не может поверить в реальность этих искристых, завораживающих строчек. Даже отреставрированные произведения, которые он знал и читал раньше, здесь выглядят иначе. Они стали ярче, полнее, целостнее, из них исчезла едва уловимая фальшь и натянутость.

Как заколдованный, Лост всю ночь бродил вдоль книжных полок, выхватывая сперва книги, о которых он слышал, а потом и все подряд. Он читал и не мог позволить себе остановиться ни на минуту, он старался запомнить каждое прочитанное слово и каждую запятую. Он кидался от одной книги к другой, разрываясь между ними и кляня себя за хилую память. Почему он не может запечатлеть в своем мозгу все эти произведения, кинув на них только один взгляд? Почему он должен выбирать и сосредотачиваться на чем-то одном, в то время как где-то рядом может скрываться алмаз во много раз чище и ярче? Да и можно ли выбирать между книгами, которые он, может, больше никогда не увидит?

Лост не задавался вопросом, как уничтоженные войной книги смогли оказаться в Сети. Как здесь могло взяться нечто, чего не помнит само общество? Поэту было некогда обращать внимание на такие мелочи, он полностью поверил в чудо и не пытался доискаться до его сути, возможно боясь своим любопытством сорвать с чуда сверкающий покров волшебства. Меня же эти вопросы волновали, они ворвались в мое сознание, кружа беспокойным вихрем и требуя ответов, которых у меня не было. Если это действительно чудо – нам только предстоит в нем разобраться.

Пока мы разговаривали, я заметил неожиданно возросшую активность безмолвных монахов. Их будто стало значительно больше. Вездесущими, немыми, серыми тенями они скользили между шкафами, замирали у книжных полок, выбирали ту или иную книгу и куда-то уносили ее. Они забирали книги с полок не наугад, но при этом совершенно не задумывались над выбором. Их бесформенные робы скрывали движения, а тень, отбрасываемая капюшонами, мешала увидеть выражения лиц, но в их поведении читалось странное сочетание твердости и четкости действий с нарастающей тревогой. В их движениях пропала медлительность и неторопливость, которую я заметил раньше. Они словно выполняли какой-то ритуал.

Тишина в храме стала почти абсолютной, в ней звучали лишь наши голоса, но на это больше никто не обращал никакого внимания. В помещении мы остались одни.

Я сказал об этом Мэтью, и мы пошли наружу узнать, что происходит. Мы вышли через тяжелые двери во внутренний двор храма. Уже наступила ночь, и на небосклоне в окружении бесчисленных звезд сиял месяц надкушенной луны. От каменной ограды до дверей храма вдоль мощеной дороги тянулись два ряда четырехгранных обелисков из светлого камня. В их гранях, обращенных к дороге, были проделаны отверстия, куда были вставлены зажженные факелы, чей свет оранжевыми пятнами падал на неровные камни брусчатки. На узких гранях обелисков боролись другу с другом ровный и ясный серебряный свет ночного неба и порывистый и неспокойный свет факелов.

По сравнению с густым сумраком помещения, где только одиноко зажженные свечи разгоняли скопившуюся там темноту, под открытым небом земля сверкала и переливалась в бледном сиянии ночных светил. Резкий контраст между светом и тенью четко очерчивал все предметы. Можно было разглядеть каждую травинку на склонах воронки. А стоящий вдалеке лес был точно припорошен снегом, от чего приобрел некую загадочную важность. Только горы сохранили свой мрачный силуэт. Даже пронзительный лунный свет не сумел разогнать мутную дымку облаков, клубящихся вокруг них. Эти плотные испарения скользили по крутому склону, поднимаясь и скапливаясь у остроконечных вершин. Казалось, что они с каждой минутой все больше разбухают и наливаются угрюмой тяжестью.

Во дворе было людно. Казалось, что все обитатели этого убежища высыпали наружу, чтобы наблюдать за действиями монахов. Крестьяне, которых мы видели днем, сейчас стояли плотным полукругом, окружив большую кучу книг, в беспорядке сваленных прямо посреди дроги. В толпе были как взрослые, так и притихшие от важности происходящего дети. Люди почтительно расступались каждый раз, когда к куче подходил монах чтобы швырнуть в нее очередную книгу. Монах поднимал книгу над головой, показывая ее толпе, громко произносил название, а затем с напускной ненавистью кидал ее на землю и возвращался в храм за новой добычей. Толпа никак не вмешивалась в этот ритуал. Люди только тихо перешептывались и с тревогой переводили взгляды с разбросанных у них под ногами книг на клубящиеся над горой тучи.

Какое-то время мы с Лостом стояли в стороне, наблюдая и пытаясь понять смысл происходящего действа. Мою душу терзало недоброе предчувствие и тревога. Видимо это же чувство охватило и Мэтью. Он, как зачарованный, шепотом повторял вслед за монахами все названия, в промежутках вставляя в этот лепет глухие вопросы, полные непонимания и обиды: «Зачем? Как так можно? Для чего они это делают? Это же все равно книги!». Я не понял его последнего возгласа и попросил у Мэтью объяснения. Не отрывая взгляда от процессии, он сказал, что те произведения, названия которых он узнал, относятся к жанрам мистики, ужаса и триллера.

От его слов меня охватил трепет – в моем мозгу мелькнула неясная догадка.

Все эти жанры пытались играть на человеческих чувствах, они эксплуатировали необузданную фантазию и страхи, таящиеся в сознании старого общества, еще не вступившего в светлую эру разума, понимания и логики. Боязнь темноты, вера в туманные знамения неотвратимого рока, чудовища, живущие в глубокой бездне, парализующий и не подчиняющийся разуму страх перед неведомым – все это пережитки прошлого, мерзкие атрибуты старого общественного строя. Страх это порождение одиночества и незнания. Поэтому когда человек смог в полной мере понять своего ближнего, когда Сеть позволила людям открыть друг другу свои мысли и чувства, исчезли и терзающие людей страхи. При свете дня, осветившего самые дальние закоулки души, оказалось, что человек – не такое уж злобное и алчное существо. В новом мире больше не нужно было бояться шагов за спиной, а темнота перестала полниться ужасными демонами, олицетворяющими наше недоверие к окружающей действительности. Единение, которое привнесла Сеть в наше общество, уничтожило одиночество испокон веков гнетущее человека, а наука развеяла мрак, скрывающий и искажающий облик внешнего мира. Изменилось человеческое сознание и его мысль, а вслед за ними поменялись многие общественные институты и сферы жизни. Искусство, как зеркало общества, выбросило из себя многие темы и вопросы, которые волновали его до сих пор. Логика, ум, свет, любовь и познание стали знаменосцами новой эры.

Подобной реформации подверглась и литература: жанры, базирующиеся на исчезнувших из сознания чувствах, иссякли и выродились сами собой. Это была естественная смерть без насилия и борьбы. Страх и Неведомое в какой-то момент перестали привлекать к себе людей, которые просто больше не понимали эти чувства и образы. Книги, полные ужаса и мистики, и имена их авторов сохранились в музеях и умах искусствоведов только как один из этапов развития человеческой истории.

Не в этом ли заключается разгадка действий монахов, выбрасывающих только те книги, которые отвергло от себя наше общество? Но если я видел лишь отражение реалий нашего времени, почему мне становилось не по себе от вида лежавших в пыли книг? Я чувствовал нечто неправильное и порочное в этом непонятном ритуале. Наше общество достигло невиданных высот развития и гармонии – для наших предков мы бы воплощали мечту о потерянном Рае. Но в то же время, окруженные всеми благами нашего века, мы переживаем острый душевный кризис. Книги древних поэтов, которыми так восхищался Лост – это неприкосновенный и недостижимый идеал для нынешнего искусства. Оно восхищается ими, превозносит их стиль и воплощение, но может лишь безыскусно подражать им. Наше искусство топчется на месте, бессильно пытаясь найти свой путь или хотя бы вернуться на старую дорогу. За последние века в этой сфере жизни мы не создали ничего выдающегося. Сменяются поколения писателей, поэтов, скульпторов, музыкантов и архитекторов, но все они уходят в темноту лет не оставляя после себя никакого значимого следа в умах и душах. Будто какая-то неуловимая граница пролегла между сверкающим гением и пороками прошлого и благостным, но бессильным настоящим. Мне кажется, что мы точно так же перестали понимать произведения признанных гениев, как мы не понимаем отверженные книги об ужасе и страданиях.

От размышлений меня отвлек вдруг раздавшийся возглас. В стороне от толпы, на каменных ступенях храма стояла девочка. Над ней грозной статуей нависла фигура монаха. Служитель этого непонятного мне культа отнял у ребенка книгу, которую она листала в свете факела. Девочка пыталась забрать книгу назад, но ни обиженные крики, ни попытки вырвать ее из рук монаха не возымели действия. Я стоял слишком далеко, чтобы слышать их спор. Но после недолгих препирательств, из глубин храма вышел другой монах и увел малышку внутрь. Она не сопротивлялась, но демонстративно не взялась за протянутую ей руку. Уходя, девочка бросила горестный взгляд на книгу в руках монаха. Она не плакала, но по открытому детскому лицу легко можно было прочесть все ее чувства. Кажется, она переживала за книгу, как если бы это был котенок, с которым дурно обращались, собственные же ущемленных чувствах и желаниях ее не волновали.

Изначально я старался вести себя в этом мире только как наблюдатель, но в тот момент мной овладел внезапный душевный порыв. Не отдавая себе отчет в своих действиях, я сжал кулаки и направился к монаху, намереваясь отнять у него книгу. Возможно, мой гневный взгляд или решительная походка привлекли ко мне внимание участников той сцены. Серый капюшон повернулся в мою сторону. Черный провал, заменивший лицо, казалось, выражал недоумение и недовольство. Девочка тоже заметила меня, она поймала мой взгляд. Но в ее огромных светлых глазах я прочел не те чувства, на которые мог рассчитывать. Вместо благодарности, надежды или страха я увидел властную просьбу остановиться. Ее взгляд был выразительнее любых слов, она просила меня не вмешиваться сейчас и не вступать в конфликт с монахами. Я остановился на месте, не сделав и пары шагов. Я был буквально пригвожден к земле, но не потому что послушался немого совета девочки, а потому что узнал в ней мою провожатую, показавшую мне лаз, ведущий из Города.

В нашу первую встречу я плохо запомнил ее лицо, тогда оно казалось мне смазанным бледным пятном среди серых заводских стен. Но теперь я смог внимательно ее рассмотреть. На вид ей было не больше одиннадцати. Но в тоже время нечто неуловимое в ее облике делало ее куда старше. Это было даже не серьезное выражение лица, и не светящиеся знанием и пониманием окружающей действительности глаза. Что-то сверх этих очевидных признаков заставляло смотреть на нее не через замутненную призму восприятия, сквозь которую обычно взрослый взирает на ребенка, а непредвзятым взглядом ровесника. Но она не была лишена и части детской наивности и восторженности, которые являются неотъемлемыми атрибутами детства наравне с ободранными коленками, неуемной энергией и любопытством.

На ней было то же самое синее платьице, в котором я увидел ее в первый раз. С тех пор на нем прибавилось пятен от грязи, зелени и пыли. А его подол был аккуратно оборван и топорщился нитками. Очевидно, что именно она оставила в лесу для нас с Мэтью те синие ленты, чтобы мы смогли выйти из чащи и найти этот храм. Уже во второй раз эта юная незнакомка помогла мне в моем странном путешествии.

Наверное, это открытие, в который раз за время эксперимента, должно было заставить меня задать себе множество вопросов, на которые у меня не могло быть ответов. Но этого не произошло. В тот момент я безропотно принимал реальность, даже не пытаясь разгадать суть происходящих событий. В какой-то мере само присутствие девочки, которую я до сих пор считал если не наваждением, то какой-то неотъемлемой частью Сети, примирило меня с окружающей действительностью. В этом не было логики, но это чувство было сродни той интуиции и предчувствию, которое и привело меня сюда. В тот момент я позволил себе поверить в абсолютную реальность этого мира. Я разрешил Сети иметь собственные законы и правила, не требующие пояснений и связи с материальной реальностью.

Тем временем монах, отнявший книгу у девочки, подошел к сваленной на дороге куче. Он повторил церемонию и швырнул книгу на землю. Видимо это была последняя книга, которую они искали, потому что едва было произнесено ее название, из храма вышли остальные серые служители. Многие из них несли в руках чадящие факелы, их свет рваными пятнами падал на стены, каменные плиты пола, грубую ткань роб, но не смел осветить лица монахов. Оттеснив людскую толпу к дверям храма, монахи встали вокруг горы книг. Подняв руки к темному небу, они заговорили, поочередно сменяя друг друга. Многие их слова я не понимал, они звучали очень знакомо, но исковерканно и архаично, точно служители говорили на устаревшем диалекте современного языка. Тем не менее, я сумел понять, что этим ритуалом они хотят отпугнуть тьму и оградить от нее свою обитель. Они говорили, что все эти книги, лежащие у них под ногами, призывают ее. И если они сожгут их, то огонь не только уничтожит приманку, но и развеет сгустившийся мрак. Наконец, они замолчали. В наступившей торжественной тишине, которую не нарушал ни шепот, ни ветер, монахи подожгли книги. Огонь легко перепрыгнул с факелов на сухие, ветхие страницы. Он жадно впился в них красными зубами, быстро расползаясь по поверхности бумажного кургана. Удостоверившись, что костер занялся, и огонь не потухнет, монахи безмолвной и отрешенной от всего вереницей ушли назад в храм.

Казалось, что все зрители этого ритуала остались пребывать в неком подобии транса. Никто не двигался, не разговаривал и, казалось, не дышал. Все взгляды были прикованы к разгорающемуся огню. Его оранжевые языки росли и колыхались на легком ветру. Я мог бы поклясться, что костер рос так быстро не только из-за податливой пищи, но и из-за десятков глаз и зачарованных взглядов, в которых отражались и множились его всполохи. Я сумел оторваться от гипнотизирующего зрелища и обернуться к Лосту. В его широко открытых глазах так же полыхал костер. Поэт был почти не в себе. Он опустился на колени, будто его придавила к земле непосильная тяжесть. Его руки находились в безостановочном движении, пальцы то сцеплялись друг с другом в молитвенном жесте, то сжимались в кулаки, то начинали беспокойно крутить пуговицы и дергать края одежды. При этом Мэтью не переставал бессвязно бормотать себе под нос: «Это неправильно… Так нельзя… Я уже видел это, я читал… Это ужасно… В разрушении нет жизни… Огонь не может принести ничего хорошего, он только уничтожает, превращает слова, мысли и людей в золу и пепел…».

Я перевел взгляд на людей. Кожа на их освещенных пламенем лицах превратилась в восковой слепок, на котором чья-то рука стерла все эмоции. Все их мысли поглотил и сжег огонь. Они стояли безучастной ко всему толпой, завороженные полыхающей в ночи пляской.

Я вновь посмотрел на костер. Обложки верхних книг уже обуглились и задрались кверху, позволяя огню пожирать их нутро, страницу за страницей. Ветер поднял в воздух и начал играть с первыми искрами и тлеющими пепельными лепестками, в которые превращалась сгорающая бумага. Только сейчас я заметил, что вокруг стало гораздо темнее. Тучи, клубившиеся раньше у горных пиков, расползлись по всему небу и затмили луну и звезду, погрузив мир в глубокий сумрак. Нельзя было разглядеть ни лесной кромки у границ воронки, ни даже огромного силуэта горы. Тьма была абсолютной, как в плотно закупоренной бетонной коробке. Единственными источниками света остались лишь факелы, вставленные в обелиски, и исполинский костер, полыхающий посреди внутреннего двора. Его свет едва доставал до каменной ограды храма.

Никого из монахов не было видно, все они скрылись в храме. А в моей груди еще клокотали те решимость, безрассудство и гнев, с которыми я шел на помощь девочке. Я отыскал в огне глазами книгу, отнятую у нее. Она скатилась к самому подножью кучи, и огонь едва коснулся ее обложки. Не задумываясь о последствиях, я решился и одним движением подскочил к костру. Пламя кинулось мне на встречу, жар полыхнул в лицо, на мгновение ослепив и дезориентировав. Я сорвал с себя куртку и, почти вслепую, стал сбивать ею огонь. Пламя яростно оборонялось: оно лизало руки и тянулось ко мне, пытаясь схватить за одежду. Каждый удар вздымал в воздух вихри обугленных слов и горячего пепла, который кусал кожу и норовил ужалить глаза. Я чувствовал злобный жар, касающийся моего лица, он опалил брови и ресницы, и будто начал забираться раскаленными углями под кожу. Мне казалось, что огонь уже пылает в моих волосах. Мое тело под рубашкой все взмокло, но лицо оставалось сухим – жар испарял капли пота, едва они успевали выступить на лбу. Мои губы потрескались, а глаза щипало от недостатка влаги. Я почти ничего не видел из-за пепла, едкого дыма и слепящих всполохов пламени. Но я не сдавался и не останавливался, продолжая отчаянно бить плотной тканью по пламени. Вскоре края куртки стали тлеть, огонь почти прожег полимерную ткань, но к этому времени я сумел достаточно сбить пламя с одного склона кучи, чтобы можно было раскидать часть книг. Я бросил куртку и несколько раз ударил костер ногой, каждым ударом разбрасывая в разные стороны горящие книги. Мои действия пробудили Лоста от апатии, он подбежал ко мне и, подобрав мою куртку, стал тушить ею книги, которые еще можно было спасти. Вместе мы быстро расправились с остатками пламени.

Нечувствительными, воспаленными руками я подобрал книгу, ради которой ринулся в этот бой. Наверняка сгоревшая обложка и тлеющие края книги обожгли мне ладонь, но я не почувствовал боли. Измученный, обожженный и обессиленный я попятился от дымящегося пепелища и рухнул на ступени храма, устало прислонившись спиной к обитым холодным железом дверям. Люди отшатнулись от меня, словно от чудовища или прокаженного. Отойдя на почтительное расстояние, они начали перешептываться и с опаской переводить взгляды с меня на возящегося в золе Мэтью. Из их глаз пропал горящий свет костра, но в место него их до краев заполнили чернила окруживший нас ночи. От взгляда на них в моей груди начало подниматься странное едкое чувство, которое никогда прежде я не испытывал к живым существам – презрение и гадливость. Почему эти люди столь безропотно принимают все, что происходит вокруг них? Если они одобряли сожжение книг, почему они не остановили нас с Лостом, когда мы тушили этот костер, который должен защитить их от тьмы? Они ведут себя словно стадо, послушное любому, кто вознамериться повести его за собой. Бессловесные, из их уст всегда исходил только неразборчивый шепот. Это так не похоже на людей, и потому вызывает отвращение. Я попытался подавить в себе это чувство, но оно лишь усиливалось, потому я решил сбежать от него. Поднявшись по ступеням, я вошел в храм, рассчитывая найти там девочку и отдать ей книгу. Лост остался на улице, сортируя и нежно очищая выжившие в костре книги от золы и пепла.

В храме было прохладно и тихо. Казалось, что огромное здание затаилось в ожидании чего-то. После яростной схватки с огнем, я все еще тяжело дышал, а кровь громко стучала в висках. Всюду мне чудились серые силуэты, глядящие на меня черными провалами вместо лиц. Готовый и даже жаждущий битвы, я затравленно озирался, боясь, что монахи сейчас появятся из тени и набросятся на меня. Но среди книжных полок и столов для чтения, я не увидел ни одной живой души. Смущаясь от гулкого эха собственных шагов, я прошел до конца левого нефа, а оттуда по винтовой лестнице, скрытой в боковой нише, поднялся на хоры. Они проходили почти под самой крышей, над огромными витражами, но через каждые десять метров каменная твердь стены разрывалась небольшим круглым окошком, к которому можно было припасть и взглянуть через цветное стекло на внутренний двор. В самом конце галереи была дверь, ведущая на балкон, который нависал над входом в храм.

Именно там я и нашел девочку. Она сидела на полу, изредка поглядывая через балюстраду на догорающие остатки костра и на кромешно черное небо. В руках она держала кусочек мела или известки, которым она что-то рисовала на каменных плитах. В тусклом свете, я с трудом сумел различить рисунок. Моя знакомая нарисовала портрет Города с его башнями, людскими потоками и незаходящим солнцем. Удивительно, как эти неровные, пугливые линии, начерченные юной рукой, смогли сложиться в гармоничный пейзаж, в котором детская непосредственность и простота выливались в стройную композицию и красивые формы, достойные руки искусного художника.

Она обернулась на звук шагов и, увидев меня, приветливо заулыбалась. Вновь, как и при первой встрече, я почувствовал, что не должен вступать в разговор, что произнесенные слова могут лишь навредить. Я опустился рядом с ней на колени и молча протянул обугленную книгу. Ее улыбка стала шире, а глаза засияли искренью благодарностью. Она раскрыла книгу, быстро пролистав ее, нашла нужную страницу и вернула мне. Края бумаги сгорели – огонь съел только пустые поля, но почти не тронул содержание. Я начал вчитываться в текст, но маленький пальчик указал мне на иллюстрацию, изображенную на соседней странице. Черно-белая, выполненная наподобие старинной гравюры, она изображала высокую остроконечную гору, на самой вершине которой в отблесках молний, вылетающих из утроб тяжелых тучи, виднелось мрачное строение с причудливыми террасами и балконами, цепляющимися за отвесные скалы. На одной из выступающих на передний план террас четко выделялся человеческий силуэт, облаченный в длинное жреческое одеяние. В резком свете громовой вспышки он отбрасывал огромную, ужасную, текучую, бесформенную, черную, как провал бездны тень. Под иллюстрацией была напечатана подпись: «В поисках неведомого Кадата». Я недоуменно взглянул на мою собеседницу. Ее лицо приняло серьезное, решительное выражение. Быстрым движением руки она поочередно указала на меня, на иллюстрацию и на темную дымку, за которой скрывалась гора, чьи тучи сейчас поглотили небо и ночной свет. Как и в прошлый раз, я без труда понял ее жест. Она указывала мне на конечную цель моего путешествия. Этот жест означал, что если я хочу завершить начатый поиск и получить ответы на вопросы, я должен искать их в тени сумрачного исполина.

Без оговорок и колебаний я принял это знание. Так же как центром разумного, логичного Города были зеркальные башни, так и гора являлась несущей осью бессознательной части нашего разума. Там, на заснеженной вершине или в темных глубинах каменной толщи, как в волшебной пещере из сказки, исполняются желания и открываются сокрытые тайны. Нужно только суметь добраться до них, преодолеть препятствия и доказать, что ты достоин обладания ими. Это понимание, снизошедшее на меня, было просто и очевидно, а потому не всколыхнуло в сознании никаких вопросов и подозрений – неотъемлемых спутников скептического взгляда агностика. Кроме того я не усомнился в том, что юная незнакомка знает о цели моего путешествия, что она осведомлена о тяжком недуге, который гнетет душу прекрасного Города, и который заставил меня вторгнуться в ее мир. Я рассмотрел в глазах девочки молчаливое сочувствие и понимание, больше уместные во взгляде матери, которым она смотрит на неизбежные ошибки юности.

Потом, сидя в своем кабинете, пытаясь осмыслить, проанализировать свои поступки и ощущения, я не узнавал в них самого себя. Все, что касалось этого таинственного ребенка, было скрыто от меня покровом непроницаемой тайны, которую разум отказывался даже попытаться разгадать. Вся логика и скептицизм ученого, выработанные за долгие годы научной практики, исчезали при общении с ней и уступали место наивной, безоговорочной доверчивости. Я сам будто становился ребенком. Я не буду строить гипотез и предположений, пытаясь объяснить, кем является эта девочка, и какова ее роль в Сети. Боюсь, для этого у меня слишком мало понимания окружающей действительности. Мне остается только принять это как один из законов этого мира.

Я хотел было поблагодарить девочку, но не успел я произнести и слова, как меня прервал резкий, истошный крик, донесшийся со двора. Я вскочил на ноги и перегнулся через низкий парапет. С высоты балкона, внутренний двор и вся долина были у меня как на ладони. Все вокруг утопало во мраке. Он поглотил дальний лес, прогалину, ведущую к шумной реке, и заполнил до краев саму долину. Окружающий мир бесследно исчез в его бездонной утробе. Посреди абсолютной темноты на крохотном клочке суши остался только храм и дорога, ведущая к его дверям. Факелы, горящие на гранях обелисков, прорубили в ночи эту огненную тропинку, но ее очертания колебались, точно затянутые призрачной дымкой. Стоило только огню дрогнуть, как мрак устремлялся вперед и поглощал незащитное пространство. Свет с большим трудом отвоевывал назад занятые противником территории. На мощеных плитах дороги и вокруг нее догорали разбросанные остатки костра. Они тлели яркими пятнами, выжигая небольшие язвы на теле мрака.

Люди столпились на ступенях храма, испуганно теснясь под светом факелов. Они со страхом вглядывались в окружившую нас тьму. Я тоже пытался разглядеть то, что напугало их. Но подступивший мрак был настолько плотным, что я не смог сразу проникнуть взглядом за его завесу. Глаза, ослепленные огненными всполохами во время битвы с костром, и привыкшие к яркому свету факелов, воспринимали сумрак как однородную неподвижную массу. Лишь спустя несколько минут я сумел различить, что та темнота не была простым отсутствием света. Она бугрилась и кипела, словно в ней сплелись в страшный клубок сотни огромных маслянисто-черных змей. Я почти слышал шорох трущейся друг о друга чешуи и агрессивное шипение множества приплюснутых голов. На меня навалилось чувство, которое я уже не раз испытал в этом непонятном мире. Тысячи невидимых глаз устремили на меня свои пристальные взгляды. На этот раз это было не простое любопытство потревоженного зверя, в этом взгляде чувствовался алчный интерес и древний голод. Я невольно сжался и отступил под этим тяжелым вниманием.

Я совсем забыл о девочке, а ведь, наверное, ей тоже было страшно. Я обернулся, но она бесследно исчезла. Только раскрытая книга лежала на полу. Я порывисто вырвал страницу с иллюстрацией, аккуратно сложил ее и положил в карман. После этого я сбежал на первый этаж и кинулся к дверям храма, ища глазами Мэтью. Я нашел его среди людской толпы, стоявшей в дверном проходе. В руках Лост с трудом держал груду почерневших книг, вся его одежда, руки и лицо были испачканы золой и пеплом. Когда он увидел меня, он наклонился ко мне и хрипло прошептал: «Зря мы сюда пришли. Зря, ввязались не в свое дело… Смотри, наверху. Я видел его в лесу. Черный человек. Он пришел за нами.»

Проследив за его взглядом, я увидел, что там, где должна быть кромка воронки, на дне которой стоял храм, на чернильно-черном фоне едва заметно выделяется закутанный в плащ человеческий силуэт. Я сразу же узнал в нем фантома, преследовавшего меня по пустым кварталами Города. Словно невозмутимый полководец перед битвой, он стоял на вершине склона в окружении беспрестанно движущихся теней и наблюдал за нами. С этого расстояния он превратился в бледный, неподвижный, зловещий силуэт. Он чего-то ждал, и весь мир замер вместе с ним. Даже змеи, таящиеся внутри мрака, притихли, покорно подчиняясь его желаниям.

Еще ничего не произошло, но ужасное предчувствие неминуемого рока уже заполнило мою душу. Одинокий образ в окружении непроглядной и бесконечной, как космос, темноты приковал к себе всеобщее внимание. Безотчетный страх по капле проникал в мою кровь, заставляя сердце глухо биться о ребра.

Застывшая толпа вдруг зашевелилась и расступилась, пропуская через свои ряды, монахов. Они вереницей спустились по ступеням и выстроились полукругом, точно стараясь заслонить собой храм. У самых их ног тлели раскиданные нами книги, но монахи даже не взглянули на то, что осталось от их ритуального костра. Серые капюшоны были устремлены только на гордую фигуру на вершине холма. А фантом, словно почувствовав этот пристальный взгляд, ожил. Плавным, благородным движением он поднял и развел в стороны руки, распахнув черный плащ, скрывающий его тело. В этом жесте было что-то торжественное и религиозное.

Вслед за ним, весь мир пришел в движение. Воздух начал вибрировать от нарастающего рокота, а земля задрожала, как от схода снежной лавины. Вязкая, глянцевая масса, наполняющая темноту, вспенилась и устремилась к храму по склонам воронки. Сотни черных рук осторожно обхватили фантома, подняли его в воздух и понесли вниз вместе с основным потоком. Со стороны казалось, что его фигура с распростертыми руками величественно парит или плывет на темных волнах.

Мой страх перерос в ужас. Капли горячего пота покрыли лоб. Вибрация, наполнившая воздух, входила в легкие вместе с дыханием и распространялась дрожью по всему телу. Я видел отражение своего непонимания и страха в глазах других людей. Невольно я прижался к чьему-то плечу и стиснул руку побледневшего Лоста. Он дышал тяжело и хрипло, как загнанная лошадь, этот жуткий звук добавился к общей симфонии нарастающего ужаса. Нас со всех сторон обступила неизвестность, которая была хуже реальной угрозы. Глухой рокот, колебания воздуха и резкий химический запах расплавленного гудрона – все остальное было скрыто мраком, с каждым мгновением все плотнее смыкающегося вокруг храма. Скорость невидимого монстра можно было оценить только по движению застывшей фигуры фантома. Он плавно, но быстро скользил по поверхности холма, приближаясь к освещенной факелами дороге.

Когда он приблизился достаточно близко, в неровном, дрожащем свете я смог разглядеть его. Мне сложно описать увиденное, так как у меня просто не хватает для этого слов и опыта. Он был больше похож на скелет, чем на живого человека. У него будто не было кожи. Рельеф его тела составляли переплетающиеся оголенные мышцы и белеющие кости. Но это не были кости человека, скорее, они походили на хитиновую броню насекомого. Изможденное, худое лицо было преисполнено спокойствия, прикрытые глаза точно не интересовались происходящим вокруг, но тонкие губы выражали усмешку. Он не дышал и не двигался, напоминая вырезанную из базальта статую.

Почти у самой границы света фантом замедлил свое движение, и тогда стало видно, как из темноты вырастает бесформенный шевелящийся клубок переплетающихся щупалец, на поверхности которых открывалось, моргало и вращало зрачками беспорядочное множество кроваво-красных глаз. Свет выхватывал только передний фронт чудовища, а его основная часть была скрыта во мраке. Черный плащ, покрывающий плечи фантома был почти такого же цвета как монстр, но я не сразу понял, что они составляют с ним одно целое. Странным образом полоски ткани, ниспадая вниз, превращалась в щупальца, которые терялись в мельтешащем мерзком клубке.

Все во мне сжалось от отвращения и страха, но я, как загипнотизированный змеей кролик, не мог отвести взгляда. Я смотрел, как черная масса, выстреливая вперед щупальца, движется вперед подобно чудовищной каракатице. Я перестал помнить себя. Всех вокруг и меня самого охватила паника, безумное стремление бежать, как можно быстрее, куда только глядят глаза. Это чувство было больше и сильнее меня. Оно вырвалось из дальних уголков сознания, более древних, чем сама Личность. Властный инстинкт заволок глаза дрожащей пеленой, и подавлял все мысли, оставив лишь одну. Уверен, что я сорвался бы с места и побежал, не разбирая дороги, если бы чудовищные щупальца и кровавые глаза не заполнили всю воронку и не окружили нас. Бежать было некуда, я мог только наблюдать. С большим трудом мне удалось вспомнить и восстановить ход тех событий. Чтобы записать их мне не раз приходилось прерываться, чтобы унять предательский стук сердца и мерзкую дрожь в руках.

Каждый раз, когда щупальце касалось факела или тлеющей на земле книги, огонь вспыхивал яркой вспышкой и с шипением гас, выбрасывая в воздух тонкую струйку дыма. Очень быстро двор храма стал погружаться в кромешную тьму. С ужасом и отчаянием я следил, как один за другим гаснут обелиски, очертившие огненную дорожку, и бурлящая тьма подбирается все ближе.

При приближении фантома, серые монахи не сдвинулись с места. И хотя их закутанные в робы фигуры выглядели жалко по сравнению с черным исполином, заполнившим всю долину, они продолжали стоять тесным кордоном, готовые отважно встретиться с противником.

Толпа за их спинами едва дышала. Люди боялись пошевелиться, они не понимали, что происходит и что им нужно делать. Перед нашими глазами стоял только застилающий разум морок ужаса и образ чудовища. Воля и разум иссякли в душах подобно мелкому источнику в засуху. Тогда один из монахов обернулся и жестом приказал нам бежать в храм. Люди немедленно повиновались и беспорядочным потоком устремились внутрь. Мы с Мэтью были вместе с ними. Когда во дворе остались только монахи, двери храма резко захлопнулись, точно их толкнули с нечеловеческой силой. Толпа в страхе отпрянула вглубь храма к самому «алтарю», где на читальных столах еще продолжали гореть свечи. Остальное пространство храма уже погрузилось в кромешный сумрак. Мы все, как испуганное стадо, жались друг к другу и затравленно озирались, но через витражные окна ничего не было видно. Лишь слабый свет наполнял стекла цветными искрами. Но вскоре потух и он. Мир сжался до крошечных размеров, очерченных светом десятка свечей. Стоящего рядом со мной Мэтью била нервная дрожь. Его глаза слепо вращались в глазницах. Он продолжал безотчетно прижимать к груди книги, а пальцы, вцепившиеся в обгорелые обложки, побелели от напряжения. Я старался произнести хоть слово, чтобы успокоить его, но язык не слушался меня, а в голове не было ничего кроме криков и страха.

Ужас все еще владел нами, наполняя темные ниши чудовищными глазами и прожорливыми ртами. Я пытался унять движение своих рук, которые я больше не контролировал. Они шарили на груди в поисках какого-то несуществующего амулета, хватали и отрывали от рубашки пуговицы, теребили волосы и постоянно вытирали взмокший лоб. Бешеные удары раскаленных молотов колотили по вискам, мешая сосредоточиться.

Воцарилась тишина, которую нарушало только громкое дыхание испуганных людей и нервные крики, вырывающиеся через плотно сжатые зубы. Сколько мы не прислушивались, пытаясь понять, что происходит снаружи, до нас не доносилось ни одного звука, словно их вместе с материальным миром поглотила тьма. Вдруг в этой гнетущей тишине один за другим раздалась череда леденящих кровь криков и мягких, липких, чавкающих звуков. Потом все стихло.

Целая ночь прошла в томительном, страшном ожидании, но так ничего и не произошло. Постепенно люди успокоились и разбрелись по углам храма. Одни спали, другие нервно вслушивались в ночь, которая вскоре вновь наполнилась легкими звуками жизни.

Я провел в Сети слишком много времени, и мне давно пора было сделать перерыв. Я попросил Мэтью посторожить мое виртуальное тело и отключился. 

Запись девятая 
 

Когда я вернулся, за окном уже сиял день. Проникая в храм через витражные стекла, он наполнял пространство радужными бликами. Под высоким сводчатым потолком было пусто и тихо, обитавшее там эхо безмолвствовало. Не было слышно ни шуршащих по каменным плитам шагов, ни отраженного от стен шепота, только беззаботное щебетание птиц доносилось откуда-то из-под крыши. Массивные двери храма были распахнуты, сквозь них в сумрак помещения падал косой столп пламенеющего света. Лабиринт, выстроенный из шкафов и полок, опустел и застыл. Ворвавшийся внутрь легкий утренний ветер сумел развеять дурманящий запах книг. Без этого аромата знаний храм будто погрузился в безмятежный сон.

Удивительно, как скоротечен может быть страх. Весь ужас и безумные образы прошедшей ночи, все, что должно было преследовать меня в кошмарах: живой, голодный мрак, заполнивший долину, удушливые запахи страха и нарастающей паники, давящее ощущение собственной беспомощности и сводящее с ума ощущение приближающейся неизвестности – все это исчезло. После того как я записал эти события, все сопряженные с ними эмоции растаяли, как сотканный из дыма призрак. Нет, они не пропали совершенно бесследно, но однажды произнесенные вслух страхи поблекли, как краски на солнце, и тихо осели на самое дно моего сознания.

Я нашел Мэтью в одной из ниш нефа, где он спал, свернувшись у ног статуи некоего облаченного в доспехи воина. Со стороны казалось, будто Лост уснул, ища у него защиты. Рядом с поэтом веером лежали раскрытые книги. Видимо, даже после страшных событий ночи он не мог бросить чтение найденных им сокровищ.

Мне не хотелось тревожить его сон, но Мэтью тут же проснулся, стоило мне только приблизиться. От усталости его лицо осунулось, а под глубоко запавшими глазами появились темные круги. Но взгляд его карих глаз стал чище, даже этот непродолжительный сон сумел потушить лихорадочный блеск, который я видел у него прошлой ночью.

За время своего отсутствия в Сети, я не нашел рационального объяснения своей уверенности в том, что конечная цель моего путешествия сокрыта в толще горы, но и поколебать ее я не смог. Нетерпение и суетливое предчувствие сжигали мне грудь. Я показал Лосту иллюстрацию из спасенной нами книги и рассказал о своей новой встрече с девочкой, а также о своем намерении немедленно отправиться в путь. Мэтью слушал меня с отрешенным вниманием, будто проговаривая про себя собственные мысли. Я полагал, что поэт захочет остаться здесь и продолжить изучение библиотеки, тем более что в храме не осталось ни одного серого монаха, который мог бы позаботиться о книгах. Но к моему удивлению Мэтью захотел сопровождать меня. Свое желание он высказал с жаром и какой-то отчаянной поспешностью. После чего, смутившись, он пояснил, что видел сон, в котором мы вместе идем по тесному, темному тоннелю, у нас под ногами хрустит иней и снег, а лица то и дело заволакивает пар от дыхания. «В конце тоннеля я видел свет, чистый и прозрачный, как хрусталь. Он манил и звал меня, обещая свободу и вдохновение. Я почти опять полетел… Не знаю, что еще могу добавить к этому. Я просто должен идти туда.»

Здание храма скрылось из вида, как только мы спустились с противоположного склона холма. На фоне безоблачного голубого неба оставались видны только пять острых башенных шпилей. Когда пропали и они, я почувствовал, что мне стало легче дышать. Смутное чувство вины довлело надо мной. Я позволил себе вмешаться в круговорот событий, о которых не имел никакого представления. Мои лучшие побуждения обернулись гибелью десятка людей. А теперь я, словно трус, спешу скрыться с места своего преступления. Я отгоняю настойчивые мысли о дальнейшей судьбе осиротевшего храма. Что станет с этим величайшим хранилищем человеческих знаний и культуры? А что может случиться с крестьянами, которые каждую ночь приходят в храм на ночлег? Нет! Нельзя отождествлять реальный мир и Сеть. Сгинувшие во тьме монахи – это не люди, а всего лишь образы программ, выполняющие определенную роль в хитросплетенной системе. Системе настолько сложной и самодостаточной, что она сама регулирует происходящие в ней процессы и может поддерживать свою работоспособность. Сновидец просто не способен ничего изменить здесь. Он только наблюдатель, чей ограниченный разум даже не может воспринять всю полноту виртуального мира Сети, а потому должен удовлетвориться лишь визуальными образами-интерпретациями, которые соответствуют этой реальности в той же степени, как двумерный квадрат соответствует трехмерному кубу.

Я был уверен, что Лоста преследуют похожие чувства. Я видел это по хмурому выражению его лица и по тому, как часто он оглядывался на башни храма. Поэту приходилось гораздо тяжелее, чем мне, он был заперт в этом мире и потому его разум постоянно боролся с его наваждениями и страхами. Кроме того он не обладал моими знаниями о Сети, а значит для него здесь сон неразрывно сливался с реальностью. Я постарался снять часть груза с его плеч, поделившись с ним своими рассуждениями. Я постарался придать своим доводам уверенность и твердость, которых не было в моих собственных мыслях. И кажется, мне удалось убедить Мэтью. Он успокоился и повеселел, хотя тень тревоги не сошла полностью его лица.

Вскоре у нас на пути встал лес, но он не был похож на тенистую и дремучую еловую чащу, через которую нам пришлось пробираться раньше. Здесь не было старых деревьев-великанов, закрывающих небо огромными кронами и погружающих подлесок в вечный сумрак. Широкое зеленое полотно стелилось между двумя каменистыми склонами, идущими параллельно друг другу. Редкие и низкие кустарники походили на быстрые мазки художника-пейзажиста по светлому холсту, пестрящему сочной зеленью и красками буйной жизни. Молодые дубы, клены, ясени, и березы небольшими группами были раскиданы по этой обширной территории. Солнечные лучи легко проскальзывали между тонких веток, заливая светом изумрудные листья и траву, мягко стелящуюся под ногами. По цветущему голубыми цветами лугу порхали перламутровые и бархатистые бабочки. Скачущие по ветвям птички хвастливо красовались ярким оперением и заливались переливчатыми трелями.

Такой пейзаж напомнил мне стремительное возрождение природы после опустошительного пожара. Я попробовал рукой почву, она действительно была рыхлой, влажной и черной, а буквально в нескольких шагах я заметил торчащий из земли обгоревший толстый корень. Не знаю, имеет ли мое наблюдение какое-либо скрытое значение, но я постоянно возвращался к нему в своих мыслях.

Мы непривычно легко и быстро продвигались вглубь рощи. Ветки узловатыми пальцами не цеплялись за одежду, а корни не хватали нас за лодыжки. Деревья, точно вышколенные метрдотели, услужливо расступались перед нами, позволяя свободно идти вперед. Казалось, сквозь лес пролегала ровная и прямая дорога когда-то давным-давно заросшая травой. Солнце освещало наш путь с голубого небосвода, и вокруг не было ни одной темной краски, только сумрачный силуэт горного пика громоздился впереди, напоминая о нашей цели. Вдалеке едва слышно шумела река.

Постепенно молодой лес становился все гуще, плотнее обступая тропинку, но верхушки самых высоких деревьев не достигали и трех метров, будто буйная зелень упиралась в невидимый купол. Дорога шла под небольшим уклоном, постепенно спускаясь в низину. Воздух понемногу наполнялся влагой и сладким ароматом цветущих растений, скрытых где-то в глубине леса.

Неожиданно среди малахитовых переливов леса слева от тропы прорезался неестественный блеск полированного металла. Посреди небольшой, поросшей орешником поляны громоздилась покосившаяся конструкция. Она не была похожа на обнаживший арматурные кости остов разрушенного здания или замерший без движения сломанный механизм. Подойдя ближе, мы увидели вырванный из привычного городского окружения памятник: абстрактную скульптуру, выстроенную из гнутых хромированных труб и листов металла. Это был типичный образчик современного искусства, которым сейчас полнятся галереи и площади городов. Как и многие похожие на нее, эта скульптура пыталась сочетать в себе сложность линий, формы и объема с лаконичностью цвета и мысли. Сплетенная из труб конструкция напоминала сеть нервных клеток, образующих силуэт мозга. В эту сложную структуру были вплетены отполированные до зеркального блеска белые и черные плоскости – прозрачная метафора человеческих мыслей. Плоскости пересекали композицию под разными углами и образовывали причудливее коридоры, в которых реальность двоилась в черных или белых отражениях.

В окружении насыщенных красок природы этот монохромный артефакт выглядел грубо и неуместно. Казалось, что сама земля стремится сбросить с себя этот лишний груз. Тяжелый бетонный постамент памятника утопал в рыхлой почве, заваливаясь на правый бок. Одним краем конструкция уже оперлась на землю. Под тяжестью скульптуры металлические прутья погнулись, а одно полированное зеркало было выдавлено. Подрастающий орешник в нескольких местах пронзил памятник своими тонкими и прямыми, как копья, стволами. Его листья отражались в зеркальных плоскостях скульптуры серебряными или ртутными копиями. В местах, где природа сумела нанести вред незваному гостю, медленно расползалась рыжая ржавчина. Небольшие царапины на блестящих костях покрылись болезненной коростой. Но там, где хромированный слой не был поврежден, конструкция сияла и переливалась на солнце, будто ее детали только вчера сошли с конвейерной ленты.

На нас с Лостом эта встреча произвела отталкивающее впечатление. Мы точно встретили призрак, несущий в холодных мертвых руках сумрачное предзнаменование для живых. Мы шли по солнечному лесу уже полдня и успели привыкнуть к его гармоничному зеленому облику. Потому металлический блеск скульптуры слепил и резал наши глаза. В окружении чистых проспектов Города, устремленных к небу зданий, гула работающих машин и других очевидных свидетельств торжества изобретательного разума над хаотичной природой, этот технологический памятник прославлял бы человека и его творения. Но здесь, среди травы и деревьев, под действием бесконтрольных стихий конструкция опрокинулась, а вместе с этим исказилось и послание, провозглашаемое памятником. Теперь он твердил о тленности цивилизаций, о ничтожности человеческих усилий и о тщетности любых попыток превозмочь силы природы.

В один миг окружающий нас изумрудный рай окрасился новым зловещим оттенком. Тепло солнечных лучей и веселый щебет птиц перестали дарить ощущение комфорта и спокойствия. Ветер и листья стали возбужденно шептаться у нас за спиной. Между деревьями в прозрачных, зеленоватых тенях завелась еще неясная, но ощутимая угроза. Это был не страх, но изводящее нервы чувство, заставляющее прислушиваться к тишине и вглядываться в темноту, даже если знаешь, что там точно никого нет. Мы поспешили покинуть зловещий памятник, невольно ускоряя шаг под любопытными взглядами леса.

Не знаю, сколько прошло времени, и сколько мы сумели пройти по ведущей нас тропе. Чаща все еще не чинила нам никаких препятствий, и мы двигались быстро. Нас подгоняли встречавшиеся по пути другие памятники. Мы не останавливались, чтобы рассмотреть их. Напротив, замечая в стороне от дороги блеск металла или тяжелую серость бетона, мы стремились как можно быстрее пройти этот участок. Мы отводили взгляды от покинутых порождений цивилизации, боясь, что наше к ним внимание выдаст в нас горожан, и тогда лес тоже поглотит и исковеркает нас.

За этой спешкой, мы не заметили, как стремительно изменился окружающий пейзаж. Земля стала заметно пружинить под ногами. В небольших канавках и ямах, разбросанных вдоль тропы, стояла мутная вода. Чахлые, худые деревья с трудом поднимали ветви от земли. Их серые стволы были покрыты сизым лишайником. Продолжало ярко светить солнце, но лес, купающийся в его лучах, утратил свой нежно-зеленый оттенок и точно вобрал в себя муть стоячих вод. Чистый изумруд зелени потемнел и покрылся темной дымкой. Трава стала гуще и жестче. Она цеплялась за переполненную влагой землю мощными корнями и ощетинивалась длинными листьями с острой, как лезвие, кромкой. Ровная поверхность тропинки вспучилась множеством похожих на бородавки кочек, на которых росли растения с круглыми полосатыми листьями и мелкими желтыми цветами. Это их сладкий аромат мы чувствовали еще на подходе к низине, но теперь он усилился настолько, что стал забивать собой все другие запахи. От него пересыхало во рту и поначалу кружило голову, а язык покрывался горьким налетом.

Вскоре лес окончательно сменился затхлым болотом. Тропа, по которой мы шли, какое-то время еще пыталась пробираться через кочки и впадины затянутые серой тиной, но, в конце концов, нырнув в воду, полностью растворилась в трясине. После того как мы несколько раз, оступившись, проваливались в зыбучую жижу, мы сделали себе из стволов засохших деревьев щупы, с помощью которых медленно находили безопасный путь. Наша одежда намокла и покрылась вонючей тиной. При каждом шаге в ботинках хлюпала вода, а из-под ног с недовольным кваканьем выпрыгивали огромные лягушки. Воздух посерел от неисчислимого роя голодной мошкары. Сколько мы ни отмахивались от нее и ни били себя по рукам и шее, эти насекомые все равно изрядно искусали нас. Из-за их укусов я до крови расчесал себе шею, а Мэтью весь покрылся красными вздувшимися пятнами.

Деревья почти не росли здесь, только хилые кустики отчаянно цеплялись корнями за кочки. Мутная гладь болота изредка нарушалась зарослями камыша, которые казались потерянными островами в безбрежном море. При ярком свете дня этот унылый пейзаж казался еще более серым, тусклым и грязным. Торчащие из трясины кривые стволы засохших деревьев напоминали скрюченные судорогой пальцы. За эти черные жерди невольно цеплялся глаз.

Борьба с хлюпающей трясиной измотала нас и истощила последние силы. Мы едва переставляли ноги и шли, напряженно вглядываясь в пузырящуюся поверхность болота. Вдруг среди замшелых кочек и затянутой тиной глади я увидел… под слоем грязи и зеленоватой болотной слизи проступали черты человеческого лица. Лост тоже заметил это, и мы вместе кинулись на помощь, проваливаясь и утопая в трясине. Мэтью первый добрался до утопающего, он смахнул с его лица тину и в ужасе отшатнулся.

Опять перед нами сверкнула полированная поверхность металла. Этот новый памятник был почти полностью поглощен прожорливой трясиной, на поверхности осталась лишь самая верхушка – человеческая голова. И хотя мы видели лишь малый кусочек скульптуры, можно было легко домыслить и воссоздать всю грандиозную композицию, прославляющую человека и его устремление к истине. Слишком часто этот сюжет обыгрывался за последние века. Черты бронзового лика еще несли на себе отпечаток искусной руки скульптура: спокойные глаза, острый нос, крепкий гордый подбородок, плотно сжатые красивые губы, и даже каждый обозначившийся под металлической кожей мускул – выглядели как замершая на мгновение живая плоть. Этот образ успел стать неотъемлемой частью нашей повседневной жизни, он появлялся на улицах, в художественных галереях, на страницах газет и экранах телевизоров. Мы не могли его не узнать. У нас на глазах погибал один из многих идеализированных искусством людей прогресса, взошедших на вершину науки и разума. Утопающее в мутной воде бронзовое лицо было преисполнено решимостью и какими-то возвышенными мыслями. Человек будто собирался с силами, чтобы одним рывком выбраться из затянувшей его топи, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: любая попытка противостоять болоту лишь ускорит уже ставшей неизбежной гибель. Как же непривычно, тоскливо и страшно было смотреть на этого сверхчеловека, почти сожранного бесстрастной пучиной, но еще страшнее было видеть на его лице то решительное и одухотворенное выражение, которое в этих обстоятельствах воспринималось как признак безумия. Неужели он не понимает своего отчаянного положения, не чувствует удушливый запах болота и не знает что любое его движение влечет его ко дну?

Мы поспешно отвели глаза, но уйти от нового наваждения по болоту было сложнее, чем по ровной дороге. Тяжелый взгляд памятника долго буравил нам спины, из-за чего мы то и дело оступались и проваливались в коварные ямы.

Переход через болото слился в моей памяти в однородную мутную линию. Накапливающаяся с каждым шагом усталость притупляла восприятие, наполняла мышцы ноющей болью. Любая пядь земли, на которой можно было сидеть, не замочив при этом ноги, казалась нам манящем ложем. Но не отпускающий душу страх и трепет заставляли идти вперед, превозмогая усталость. Этот тревожные чувства витали вокруг нас, мы вдыхали их вместе с тяжелым болотным воздухом, они попадали к нам в кровь через укусы назойливых насекомых. Мы боялись поднять глаза, чтобы случайно не увидеть очередного утопленника.

Я должен объяснить. Встреченный нами памятник был здесь далеко не единственным. Вокруг нас простиралось ужасное кладбище, на котором было похоронено современное искусство. Здесь скульптуры и памятники нашего века сами себе воздвигали надгробия. Болото стало немного мельче и из его трясины начали показываться их металлические и бетонные останки. Стоило только поднять голову и оглядеться, как перед глазами вставали руки, отчаянно тянущиеся к небу; гордо вздернутые головы, покрытые слоем мерзкой тины; абстрактные конструкции, перекрашенные болотом в серые и грязные цвета. Еще более жутко становилось от того, что вокруг больше ничего не напоминало о цивилизации. Не приходилось надеяться что мы набрели на разложившиеся останки какого-то мегаполиса – здесь не было заметно симметрии улиц, да железобетонные здания не могли растаять не оставив после себя никакого следа, в то время как сами памятники, если не были покрыты слоем грязи, сверкали и переливались на солнце блеском нетронутого ржавчиной металла.

Не могло быть и речи о том, чтобы сделать привал среди этих надгробий. Один их вид вселял в душу страх, а устремленные на нас неподвижные взгляды были полны осуждения и предостережения. Лост сумел узнать и вспомнить названия многих встреченных нами работ, но ни одна скульптура не была создана раньше Войны. Кто или что создало это суровое напоминание о тленности человеческих деяний? Какой смысл скрыт в этом страшном послании?

В пути мы почти не переговаривались. Нам мешала отупляющая усталость и бессознательный страх привлечь чье-нибудь внимание, хотя вокруг и не было ни одной живой души. Эта нервная дрожь была новым ощущением, отличным от того навязчивого чувства преследования, которое мы знали раньше. Оно рождалось внутри, а не снаружи, питаемое неясными ассоциациями и образами, возникающими где-то в подсознании. Будто мы сами являлись причиной, по которой светлый день почти обернулся кромешной ночью. Эти чувства я смог осознать только сейчас, тогда же мной владело одно подавляющее все мысли стремление: как можно скорее покинуть это проклятое место.

Когда мы вышли на пропитанную влагой, но все-таки твердую лесную опушку, сумерки только начали загустевать. Синева неба заметно истончилась, на нем появились бледные призраки луны и звезд. Алое солнце медленно ползло, почти касаясь линии горизонта. Оттого, что нам удалось выбраться из болота до темноты, нас охватила безграничная радость, и мы без сил повались на мягкую траву. 

Запись десятая 
 

Когда мы опять тронулись в путь, уже наступила ночь. Мы шли в гору, и нам навстречу спускался легкий игривый ветерок, он отгонял поднимающийся от болота тошнотворно-сладкий запах цветущих там желтых растений и приносил взамен бодрящий аромат полуночной прохлады. В абсолютно безоблачном небе светил огромный полумесяц, точно кто-то сумел заарканить и притянуть его к Земле. На его поверхности четко вырисовывались и огромные кратеры, и небольшие щербинки. Звезды тоже стали ярче и ближе, их мерцающий блеск раскроил все предметы на серебряные и угольные грани. Воздух был прозрачен и чист, и каждый звук множился в нем хрустальным звоном. Деревья стройно тянулись вверх и дружелюбно шелестели листвой. Между их стволами тянулась узкая петляющая тропинка, похожая на след гигантской змеи.

Мы наслаждались красотой и мирной тишиной ночного леса. Мы больше не встречали ни страшных и многозначительных осколков другой жизни, ни ужасных посланцев потусторонних сил. Даже ночные животные словно старались не мешать нам – за все это время мы не услышали ни гулкого уханья совы, ни резких криков потревоженных хищниками животных. Только изредка цикады наполняли воздух своим стрекотом. Мир был похож на застывшую на холсте картину, в которую ловкий художник сумел завлечь короткий миг умиротворенного спокойствия.

Непродолжительный отдых чудесным образом восстановил наши силы и придал решимости. Призывный шум реки стал громче, он звучал почти рядом, а значит, цель нашего путешествия тоже была близка. Предчувствие, которое все эти дни жило в моей груди, с каждым шагом разгоралось жарким огнем, который поддерживал и толкал меня вперед. Я чувствовал себя мальчишкой, отправившимся в поход по горным тропам. Мне чудилось, что за каждым поворотом и под каждым камнем меня поджидали невероятные открытия: жуки с перламутровыми драгоценными крыльями, яркие как пламя птицы и необычные, пахучие цветы. Я не заметил, как втянулся в эту игру и возбужденно ускорял шаг, чтобы поскорее узнать, что ждет меня за новым поворотом. Удивительно, откуда во мне могли возникнуть подобные чувства? Им не было места в воспоминаниях моего детства. Я никогда не ходил в походы и покидал границы своего родного города, только для того, чтобы быстрее очутиться в другом железобетонном оплоте цивилизации. Живую природу я, как и большинство людей, наблюдал только из окна скоростного поезда или запертую в стенах ботанических и зоологических садов.

Подобно умелому проводнику, эта иллюзия детства помогло нам быстро преодолеть заросший лесом участок. В результате мы вышли к горловине узкого ущелья, вставшего перед нами каменным коробом с отвесными стенами. Порода, обнажившаяся здесь, состояла из хрупких расслаивающихся пластов, которые, крошась и обваливаясь, образовывали зубчатые уступы и террасы, исполинской лестницей карабкающиеся к вершине. Дно ущелья было усеяно отколовшимися каменными плитами и грудами острого щебня, сквозь которые с трудом пробивались молодые деревца. В лунном свете камни тускло переливались радужным спектром, будто затянутые масляной пленкой. За новой преградой громогласно шумела река, и я почти видел водные брызги, висящие над ущельем так и не упавшим дождем.

С ужасом я представил, что нам теперь придется совершить восхождение по опасному, ненадежному склону, вздымающемуся над землей не меньше чем на десять метров. Но на этот раз нам улыбнулась удача. Из-за плохого освещения или возможно из-за неудачной позиции, мы не сразу заметили узкую, всего в полметра, тропинку, вырезанную в дальней стене ущелья. Она прочертила в серой толще едва заметную светлую линию.

Теперь подъем не представлял сложности. Медленно и осторожно, боясь обрушить какой-нибудь неустойчивый пласт породы, мы продвигались по рукотворному уступу. Меня поразила его надежность и прочность: никакие обвалы, вызванные размывом и разрушением каменной толщи из-за дождей и перепадов температуры, не повредили полотна тропы. Казалось, что об этом спуске заботились и регулярно его обновляли. На самых опасных участках, где над тропой опасно нависал уступ, были установлены опорные конструкции из прочных балок, наподобие того как раньше укрепляли стены угольных шахт. Такое явное присутствие человека в этой дикой глуши вызывало недоумение и любопытство. Но я был слишком поглощен мальчишечьим стремлением поскорее забраться на вершину преграды, чтобы задаваться вопросами кто и зачем мог проложить здесь эту тропу.

Поднявшись, мы оказались на широком каменном плато, пересеченном по диагонали спускающейся с горы рекой. Ее быстрое течение с ревом прорывалось сквозь множество порогов и разбивалось о крутые берега при резких поворотах змеящегося в каньоне русла. Кругом были разбросаны огромные покатые валуны. Ночь и почти идеально-ровная плоскость плато искажали перспективу, из-за чего невозможно было на глаз точно определить размер и расстояние до этих гигантских камней. Все было покрыто зеленовато-черным мхом и тоненькими стебельками каких-то цветущих растений. Небосвод почти нависал над головой, казалось, что он не падает на землю только потому, что опирается на вершину могучей горы, чей темный контур вздыбил линию горизонта. В этом ночном пейзаже было что-то первобытное и неземное, будто мы оказались на поверхности преображенной Луны, которую впервые за миллиарды лет омыл дождь, прибив к земле вековую пыль и пробудив спящую в недрах земного спутника еще молодую жизнь.

Мы стояли на мощенной красным кирпичом дороге, ведущей к некому строению, расположившемуся на самом берегу неистовой реки. В монохромном свете ночи можно было различить только его похожий на колокол силуэт, почти теряющийся на темном фоне горы. Когда мы подошли ближе, то смогли рассмотреть архитектуру странного строения. Оно было похоже на восточный храм, посвященный неисчислимому пантеону азиатских богов.

Несколько подобных святилищ еще сохранилось в современном мире. Они спрятались от разрушительного пожара войны в дебрях тропических джунглей, но не смогли уберечься от реалий обновленного мира. После того как глобализация и Сеть охватили и объединили планету, весь клубок разношерстных религий, разъединявший народы, растворился в стремительном течении времени. С приходом новой эры, в человеческих душах больше не осталось места обманчивым мистическим идеям. Весь накопленный за долгую историю людского рода опыт неустанно твердил, что благие на первый взгляд постулаты любой религии, в конце концов, оборачивались лишь прикрытием для жесткого инструмента контроля неразумной толпы. Но когда Человек перестал быть частью той толпы и сумел взглянуть на мир открытыми глазами, когда он смог осмыслить окружающую его действительность с помощью чистого разума, контроль перестал действовать. Еще оставшиеся в поствоенном мире церкви стали стремительно терять прихожан, так как все «товары», которые могла предложить религия, стали общедоступны. Оказалось, что для соблюдения естественных заповедей жизни – не убивай, не лги, не кради – человек не нуждается ни в устрашении муками ада, ни в манящих посулах рая, достаточно только, чтобы каждый человек руководствовался в своих поступках моралью, подкрепленной не мистическими заверениями, а доводами разума. Люди больше не были одиноки, и потому им не нужно было искать понимания в божественных сферах. А страх перед смертью был побежден ясным осознанием этой жизни.

Потому, сверкающие золотом и разноцветными блестками, сохранившиеся храмовые комплексы открывают свои двери только ради редких туристов, которых одинаково привлекает как запечатленная в них история, так и населяющие эти места дикие обезьяны.

Найденный нами храм, так же как его реальные прототипы, переживал свой постепенный упадок, только за ним не следили заботливые смотрители и реставраторы. Яркие фрески на стенах, позолоченные резные фигуры, украшавшие перила и балюстрады, причудливая разноцветная мозаика – от всего этого пышного великолепия остались только жалкие крохи. Потертые рисунки терялись среди обнажившейся кирпичной кладки, а занесенный землей и поросший мхом пол усеивали источенные жуками останки старых статуй. Подойдя ближе, нам стало видно, что большая часть купола обвалилась внутрь храма, из-за чего его силуэт приобрел сходство с проломленным черепом. Тем не менее, строение не казалось мертвым и заброшенным. В его стенах громко спорили река и ветер, множество крошечных брызг алмазной пылью висели в воздухе, а когда сохранившихся фрагментов мозаики касался лунный луч, ярко вспыхивали замурованные в стенах звезды.

Плато хорошо просматривалось, и в пределах видимости мы с Лостом не заметили ни моста, ни места где течение успокаивалось бы настолько, что можно было одолеть его вброд. А храм нависал почти над самой рекой, будто стараясь дотянуться до противоположного берега. И хотя его замерший в неком ожидании облик внушал невольный трепет, мы решили осмотреться, надеясь отыскать там что-нибудь, что поможет переправиться через реку.

Мы поднялись по стертым ступеням пирамидального основания и вошли под купол храма. Меня не оставляло мерзкое ощущение, что мы вторглись в чужой дом, и теперь крадемся по нему, чтобы спящий в соседней комнате хозяин не услышал нас. Как две пугливые тени, мы шли вдоль обветшалых стен и обглоданных временем колонн. Толстый слой мха, покрывающий пол, поглощал звуки наших шагов, но это было лишней предосторожностью: оглушающий рев разбивающейся о камни воды сметал любые звуки. За яростным рокотом я не слышал не только испуганного бормотания Мэтью, но даже глухих ударов собственного неспокойного сердца.

Внутри не было ни мебели, ни сохранившихся статуй, ни алтарей. Только узкие галереи опоясывали центральное пространство главного зала. На искривленном эрозией полу валялись небольшие куски обвалившегося купола. Сквозь отверстие в крыше в храм заглядывал любопытный месяц. Он заливал ярким светом доступное ему пространство: касался выстроившихся в ряд колонн галерей, даже дотягивался до одной из дальних стен, но при всей его небесной мощи ему не удавалось осветить темную бездну, что разверзлась прямо под ним. Черный глаз зияющей посреди главного зала дыры, которую, по-видимому, пробил большой обломок купола, пристально и насмешливо следил за перемещениями месяца по небу. Из той пропасти веяло холодом.

Мэтью остановился, чтобы рассмотреть разрозненные кусочки фресок на стенах, а я осторожно обошел дыру по краю и прошел в следующий зал святилища. Внешняя стена отсутствовала, и первое, что я увидел, был бурлящий поток, почти захлестывающий недостроенный мост, обрывающиеся точно на середине реки. Я смотрел на противоположный берег, который был превращен плоскостями помещения в старинный фотоснимок – черно-белую картинку с широкими черными полями по краям. Тот край показался мне таким близким, что до него можно было дотянуться, стоило лишь перешагнуть через рамку. В тот момент я ощутил необычное раздвоение мысли, будто разум захотел обмануть сам себя, а я стал невольным свидетелем этого обмана. Я ясно видел, что конец моста до другого берега отделяет не меньше пяти метров – непреодолимое и смертельно-опасное препятствие. Но в тоже время я будто не хотел воспринимать эти очевидные факты: собственное зрение и чувства подводили меня, странным образом сокращая это расстояние и уменьшая опасность. Как под гипнозом я поднялся на мост и дошел до самого края пропасти, где темная вода разбивалась о черные камни и превращалась в белую пену. Взлетающие вверх брызги в один миг окатили всего меня ледяным душем, промочив до нитки одежду и заставив меня очнуться от наваждения и вцепиться мертвой хваткой в поручни. Я еще раз взглянул на тот берег, теперь он был несравнимо далеко.

Все еще крепко держась за поручни, я начал отступать. Меня била дрожь, ослабевшие ноги едва держали меня, а чтобы унять головокружение, вызванное приступом акрофобии, я смотрел только себе под ноги. Только спустившись с моста, я почувствовал себя в безопасности. Выровняв испуганное дыхание я, наконец, поднял глаза и невольно вскрикнул, увидев верховное божество этого храма. Передо мной возвышался черный фантом, преследовавший меня все время моего путешествия. Я закричал, потому что не сразу понял, что это лишь статуя. Время совершенно не тронуло ее, сохранив тончайшую работу скульптора. Гладкий белый камень смотрелся как настоящие кости, панцирем покрывающие грудную клетку и конечности фантома. В промежутках между ребрами реалистично алели обнаженные мышцы. На постаменте у самых его ног застыла черная тягучая жидкость, под поверхностью которой обозначилось множество закрытых, будто спящих, глаз. Фантом благоговейно поднимал над головой нечто напоминающее солнце: сплетенный из золотых нитей клубок, испускающий во все стороны сияющие лучи. Они тонкими золотыми копьями пронзали пол и стены вокруг статуи, а так же руки и плоть фантома, держащего солнце. Но его суровое лицо не выражало боли, а было преисполнено лишь почтением и вдохновенным трепетом.

На мой крик прибежал Лост. Он посмотрел сперва на мост и реку, а только потом на меня. Увидев на моем лице вихрь сложных эмоций, главным из которых было потрясение, он обернулся и, так же как и прежде я, в страхе отшатнулся. Не удержавшись на ногах, он рухнул на пол рядом со мной. Говорить было бесполезно, в грохоте речных порогов тонули все звуки, да это и не было необходимо. Страх прошел, как только Мэтью понял, что перед ним только статуя. Не отрывая глаза от скульптуры, он поднялся и медленно приблизился к фантому. Какое-то время он вглядывался в восторженное лицо, после чего провел пальцем по натянутому золотому лучу. В ответ на прикосновение раздался мелодичный звонкий звук, сумевший пробиться даже сквозь царящий здесь шум.

Поэт помог мне встать и стал жестами объяснять то, что он понял из сохранившихся фресок. Его не удивил нависающий над бездной недостроенный мост, так как Мэтью уже видел его изображение. Этот мост никогда не должен был коснуться другого берега, он служил своего рода ритуальной дорогой в бездну. По нему шли люди, которые отдавали свои жизни в руки жившего здесь божества, добровольно бросаясь с него в бурный поток. Больше он ничего не нашел, ни информации, ни каких-либо сподручных средств.

Так как мы не могли здесь перебраться на другой берег, Лост настаивал на том, чтобы как можно скорее двигаться дальше. Если идти вдоль русла реки, в конце концов, мы должны будем найти подходящее место для переправы. Еще он сказал, что он не доверяет этому месту и не хочет здесь задерживаться.

Мне не хотелось принимать его доводов. Мне казалось, что здесь берег ближе, чем где бы то ни было, и нельзя просто так упускать такую возможность, даже не попробовав справиться с возникшим препятствием. Я тешил себя мыслью, что мы могли бы что-нибудь придумать, чтобы преодолеть каньон. Вот если бы у нас, например, была веревка… Кроме того, я не признавался себе в смутном чувстве, будто это святилище именно то место, куда мы и должны были прийти.

Пытаясь найти этой иллюзии материальные доказательства, я захотел еще раз осмотреть мост. Каково же было мое удивление, когда я заметил повязанную на его поручне синюю ленточку, точно такую же, как те, что вывели нас из мрачного леса к библиотеке. На мгновение я растерялся. Мой разум не мог объяснить сам факт присутствия здесь ленточки, а потому он отказывался разгадывать смысла этого послания. Но потом, предчувствие, приведшее меня сюда, возобладало над бесполезными вопросами и заставило просто принять имеющиеся факты. И как только смятение и ненужные мысли, которые скорее хотели заслонить истину, нежели открыть ее, исчезли, я понял суровый смысл оставленного сообщения.

Я спросил у Мэтью, уверен ли он в том, что на увиденных им фресках, было изображено именно ритуальное самоубийство, а, например, не обряд очищения, который мог являться одним из этапов жизни верующего человека. Поэт не мог ответить, так как части ритуала, последующей после прыжка в реку, на фресках не сохранилось. Он удивился моему вопросу но, проследив за моим задумчивым взглядом, тоже увидел синюю полоску ткани, развевающуюся на ветру. Он сразу понял, чего требовал от нас невидимый проводник. Лост порывисто схватил меня за руку, притянул к себе и закричал в самое ухо, едва перекрикивая громогласную реку. Многие слова уносил ветер, но даже так я без труда понял его, так как все владевшие им чувства были красноречиво написаны на подвижном лице.

«Я не буду прыгать! Как ты не понимаешь, в прошлый раз, следуя по таким меткам, мы угодили в оживший кошмар…не смогу еще раз, – Мэтью был в ужасе, он едва сдерживал подступившую к самому горлу панику, – Это безумие. Должен быть другой путь… место проклято точно так же, как и тот храм. Посмотри на статую… убираться отсюда. Немедленно…»

Я попытался его успокоить, но Лост даже не слушал. Что-то в выражении моего лица заставило его оттолкнуть меня. Мэтью тряс головой и медленно пятился. Он продолжал выкрикивать бессвязные фразы, которые метались по залу, как раненные птицы. Было что-то безумное в том, как кривился его рот, и вращались глаза. Отступая, поэт не заметил натянутую вдоль стены золотую струну и всем телом навалился на нее. Солнечный луч лопнул, издав дисгармоничный, металлический звук, от которого сжалось сердце, а все тело покрылось мурашками. Струна, как кнут, оцарапала Мэтью. Тонкая кровавая линия выступила на его щеке. Словно получив пощечину, он замолчал и застыл. Кровь отхлынула от его лица, из-за чего он стал похож на статую, у которой продолжали жить только глаза.

Эта немая сцена продлилась несколько мгновений, во время которых умирал звук порванной нити. Потом пол у нас под ногами заходил ходуном, а влажный воздух вдруг наполнился тягучим запахом расплавленного гудрона. И я, и Мэтью не могли не узнать этот тяжелый, химический запах и тяжелую поступь чудовища. Наши взгляды пересеклись, когда мы невольно посмотрели на арочный проход, за которым в соседнем зале чернела дыра. Там на глубине, во мраке что-то огромное пробудилось ото сна и теперь стремительно карабкалось наружу, заполняя все пространство и полости шахты своим, подобным самой тьме, студенистым телом.

Отбросив все сомнения, я полностью доверился оставленному таинственной незнакомкой знаку. Я не мог чувствовать и размышлять. Все мои мысли поглотил животный страх, он обнажил натянутые под слоем здравомыслия инстинкты и нервы. Весь стресс и напряжение, накопленные за эти дни, в одно мгновение выплеснулись, затмив разум темной волной. Я наблюдал за своими действиями будто бы со стороны. Я жестом позвал Мэтью следовать за мной и кинулся к мосту. Лишь на секунду я остановился на краю бурлящей пропасти, чтобы оглянуться. Лост стоял посреди моста и потерянно озирался, словно не понимая, что происходит. За его спиной через арку, виднелась пробитая в полу дыра: заполнившая ее темнота начала кипеть и выплескиваться наружу, оставляя черные кляксы на древних камнях храма. Несколько покрытых красными зрачками щупалец уже вползали в наш зал.

Мне потребовалось все мое мужество и сила воли, чтобы побороть сковавшие меня оцепенение и ужас, и отвести взгляд от стремительно приближающегося монстра. Я схватил безвольного, похожего на тряпичную куклу, Лоста и швырнул его в реку. Секунду я наблюдал, как с пенным всплеском его принял и понес могучий поток. Несколько раз его спина мелькнула ярким пятном на серой поверхности, а потом окончательно скрылась под водой. Не мешкая более ни мгновения, я прыгнул следом. 

Запись одиннадцатая 
 

Резкое завершение сеанса сказалось на мне странным образом. Мною овладело необычное душевное окостенение.

Можно было ожидать, что новая встреча с чудовищем, страх, падение в реку и другие душевные потрясения последних дней, должны были вскипеть в моем создании непредсказуемой лихорадкой чувств, кошмаров и безответных вопросов. Но я не только не ощущал сжигающего жара нервного срыва – в моей груди вообще не было никаких эмоций. Все мои чувства остались в другой реальности, точно некий фильтр не пропустил их в мир материи и логики. Как перегоревший элемент электрической схемы, больше не может пропускать через себя ток, так и я после пережитого накала страстей, не мог больше ничего чувствовать. Это состояние не было похоже на оглушительную апатию, приходящую после приступа истерии, или на туманящее сознание действие успокоительных препаратов. Я был бодр, а разум как всегда служил мне четко и ясно, я помнил все последние события во всех их невероятных, а порой и ужасных, подробностях, но эти воспоминания и образы не вызвали во мне никакого эмоционального отклика. Наверное, такое состояние могло напугать, если бы только я мог испугаться.

Будто некто благоразумно отключил некоторые участки сознания, чтобы предохранить от повреждений весь рассудок.

Нужно признаться, что этот эксперимент измотал меня сильнее, чем я мог предполагать. Я не рассчитывал, что сумею понять мир, созданный без участия осмысленной части коллективного разума, но роль простого, отрешенного, бесстрастного наблюдателя оказалась для меня непосильной. Я позволил себе безрассудную наглость вмешаться в непонятные мне процессы. А каждая новая встреча с необъяснимым была подобна камню, ложащемуся мне на спину. Вопросы, возникшие в пытливом уме, но так и оставшиеся без ответов, эмоции, которых раньше не испытывал и которые сжигали меня, как высохшее дерево – все это тяжелым грузом давило на меня. Но я не замечал скапливающейся усталости и нервного напряжения за поглотившим всего меня энтузиазмом. Мистическое предчувствие неуклонно и деспотично влекло меня вперед.

Лишь в тот момент, отгородившись от эмоций и чувств, я смог ясно увидеть свою одержимость призрачной теорией, необоснованной ничем кроме догадок. Передо мной встал выбор: я должен был принять решение о продолжении эксперимента. Как когда-то раньше, это решение было похоже на простое неравенство. С одной стороны знака находились неизвестность и опасность нервного срыва, подстерегающие меня в Сети, а с другой не было ничего, что могло бы перевесить чаши весов. Любопытство, туманные обещания и предчувствия, даже собственная гордость, которая могла бы подтолкнуть к черте, за которой не бывал ни один человек – если отбросить эмоции, ничего из этого не имело значения. Логика и разум легко расставляют верные приоритеты. У меня было достаточно материала, чтобы заинтересовать своей работой не только Берлинский институт, но и все научное сообщество. Дальнейшее проведение эксперимента было бы нецелесообразным…если бы не Мэтью Лост.

Мы не смогли бы достичь тех высот гармонии и процветания, на которых находимся теперь, если бы наше общество строилось только на логике, голых фактах и простых вычислениях собственной выгоды. Возможно, за блеском стекла и металла сложно сразу заметить добродетели, являющиеся неотъемлемой частью современного сознания. Даже если назвать их по именам: долг, дружелюбие, сострадание и отзывчивость – нельзя в полной мере понять их значение в нашем обществе. Это нечто большее, чем приписанные к исполнению законы или негласные моральные правила, это суть, определяющая поведение. Без них наш мир был бы совершено другим. В качестве доказательства я приведу только один самый яркий пример: появление искусственного разума в любом другом обществе не принесло бы ничего кроме новых угнетений и последующих войн.

Именно эти добродетели не позволяли мне оставить Мэтью одного посреди непонятного, пугающего мира. По крайней мере, я должен был предупредить его о своем намерении закончить эксперимент и условиться с ним о том, каким образом попытаться вызволить его из виртуального плена. Я ведь дал ему обещание. Кроме того, нас связывало нечто больше, чем просто случайная встреча. 
 

Первое, что я почувствовал, оказавшись в Сети, был холод прилипшей к телу мокрой одежды. Я лежал на песчаной отмели, уцепившись руками за камень, чтобы удержаться над водой. Но стоило мне пошевелиться и повернуть голову, как волна, мутная от поднятой со дна взвеси, тут же захлестнула меня. Я закашлялся, отплевываясь от песка и ила и, с трудом сгибая затекшие мышцы, выбрался на отлогий берег. Черный вулканический песок, мелкий как мука, прилипал к ладоням и одежде, а пористые и острые камни, которые река еще не успела перемолоть, больно впивались в озябшую кожу. Я тяжело оперся на заросший зеленым мхом камень, похожий на огромную застывшую каплю, и осмотрелся.

Меня вынесло к самому подножью горы, грозно возвышающейся над миром и заслоняющей своим силуэтом половину небосвода. Серая, пасмурная дымка, клубящаяся у вершины, пропускала только тусклый, ненаправленный свет, который не создавал теней и придавал предметам выцветший, унылый вид. В этом месте река сильно замедляла свое движение, и на отмели скапливалось много плавучего мусора. Большие коряги застревали между валунами, образуя барьер для мелкого плавуна.

Лоста, как и меня, течение должно было принести сюда. И действительно, я нашел виляющую цепочку следов, отпечатавшуюся на мягком песке. Мэтью был здесь. Едва я понял это, как в моем мозгу возникла четкая, как телевизионное изображение, картина. Лост поднимался по черному берегу, спотыкаясь из-за осыпающегося под ногами песка, вода ручьями стекала с него, а темные волосы облепили лоб. Его замутненный взгляд проскользил по невыразительному пейзажу и остановился на мрачном исполине. Несколько минут Лост вглядывался вдаль, словно пытаясь понять, что именно он видит. Наконец, кивнув, он признал перед собой свою цель. И определившись с направлением, поэт сразу же побрел вперед. Он едва переставлял ноги, оставляя на песке длинные борозды. Его безвольные движения напоминали подергивания марионетки. Я вообразил весь хаос и опустошение, царящие в его душе. Страх и смятение, достигшие своего пика в храме на берегу реки, что-то надломили в нем, но на месте трещины не осталось пустоты – ее заполнило всепоглощающее, неразумное стремление, влекущее его к горной вершине.

Видение исчезло, оставив меня в одиночестве на пустынном пляже. Я несколько раз позвал поэта по имени, но в царящем здесь безмолвии мой крик прозвучал одиноко и глухо. Я понял, что не смогу догнать Лоста, он уже ушел слишком далеко. А значит, мне пора было возвращаться в реальный мир – того требовала логика и принятое недавно решение. Несколько минут я бродил вдоль берега, безучастно пиная попадавшиеся под ноги камни. При мысли о возвращении, в груди возникала странная отрешенность, которая словно не позволяла просто так покинуть Сеть. Я чего-то ждал, хотя ждать было нечего. Вдруг случайно в кармане куртки я нащупал размякший от воды листок. Это была иллюстрация из спасенной от огня книги – символ той неизвестной и манящей цели, к которой я стремился все это время.

Будто воспоминание об ушедшем под утро сне, все мое существо охватила жаркая волна. Неожиданно я осознал, что чувства уже давно вернулись ко мне. Они выплыли из потаенных уголков души, как только я вернулся в виртуальный мир. Будто какой-то кокон раскрылся внутри, возвращая оставленную в Сети частичку моего «я». В одно мгновение мое сознание перевернулось. Мысль о продолжении путешествия больше не казалась бессмысленной. Аргументы, которые еще недавно я выдвигал против, поменяли свой знак и приобрели больший вес. Неизвестность, за которой может скрываться все что угодно, даже лекарство от поразившего наше общество недуга, интриговала и привлекала меня. А страх, неизменно сопутствующий темноте неведения, перестал быть угрозой, я верил, что смогу справиться с ним, так же как я поборол и пережил прошлые потрясения. А выпавшая на мою долю передышка лишь укрепила эту уверенность, не позволив страху возобладать надо мной в момент слабости. Не знаю, каким образом образовался тот защитный кокон: была ли то естественная реакция сознания, или же вмешательство внешних сил – так или иначе я был благодарен за это.

Я взглянул на гору и на страницу в моей руке. Кажется, в той книге герой шел к своей вершине, чтобы потребовать у богов исполнения сокровенного желания. Больше подобный сюжет не казался мне сказочной выдумкой. Если желания и могут исполняться, то только среди хмурых облаков и черного камня. Наверное, что-то подобное чувствовал и Мэтью, упрямо и слепо взбираясь по крошащимся базальтовым утесам.

Мой путь пролегал через бугристое лавовое поле, поросшее толстой мшистой подстилкой. Чем дальше я отходил от реки, тем быстрее воздух терял взятую там влагу, и тем явственнее цвет окружающего пейзажа менялся от зеленого к бурому, а сам мох становился сухим и хрупким. Идти по испещренному трещинами и разломами полю было трудно, ноги то и дело соскальзывали с покатых камней. Несколько раз я чуть не свалился в огромные тоннели, что извилистыми ходами пролегали под поверхностью застывшей лавы. Меня удивила геометрически правильная, круглая форма тоннелей, они были будто выточены в каменной тверди буровой машиной или чудовищным червем. Слабое освещение мешало заглянуть глубоко в заполненные мраком недра, но мне показалось, что эти тоннели тянутся разветвленной сетью на многие километры. Из-за опасности провалиться в скрытую мхом дыру, я стал передвигаться более осторожно, но вместе с тем я ускорял шаг, невольно представляя ужасных чудовищ, живущих в темноте под землей.

Скоро я потерял всякий счет времени. Из-за туманной завесы в небе, солнца не было видно, и освещение практические не менялось. Мне начало казаться, что я карабкаюсь по камням уже вечность, когда вдруг ландшафт впереди начал меняться. Посреди суровой земли на пологом склоне вырастали острые башни и массивные здания. Городской пейзаж начинался внезапно, словно был перенесен сюда из какого-то другого места. Издалека казалось, что его окружает едва заметное бледное свечение, из-за которого темные строения четко выделялись на фоне вздымающейся горы. Лишь подойдя ближе, я увидел, что город разрушен и покрыт слоем вековой пыли. К небу тянулись только голые остовы, а улицы, которые кончались прямо посреди лавового поля, были усыпаны бетонными обломками, разбитыми стеклами и другим мусором. Было очень странно видеть городские постройки, вырванные из привычного контекста и помещенные среди безжизненной, вулканической равнины. Впрочем, к своему удивлению, при виде этой страшной картины я не испытывал особой тревоги – лишь настороженность, которая была скорее следствием накопленного опыта.

Я приблизился к мертвому мегаполису и понял, что ошибся: то, что я сначала принял за пыль, оказалось пеплом, серо-черные хлопья которого облепили город грязным зимним узором. Как после утреннего снегопада в начале января, пепел лежал на асфальте нетронутым покрывалом. В некоторых местах он был настолько глубок, что я утопал в нем по щиколотку. Пепел был вездесущ, он забивал каждую трещину и проникал в каждую щель. Потому любое прикосновение к призрачным руинам оставляло на руках след сажи, вскоре я с ног до головы был покрыт этим черным гримом. Было видно, что запустение царит здесь очень давно. Некоторые здания обрушились, образовав завалы и превратив город в подобие Кносского лабиринта. Реки больше не было слышно, она осталась далеко позади. А в городе царила почти полная тишина: махровый пепельный покров поглощал почти все звуки, и только холодный ветер приносил резкие крики птиц, кружащих высоко над скалами. Неподвижный, бескровный город и мертвенная тишина создавали призрачное ощущение грубой иллюзии и обмана. Чудилось, что ты находишься в гигантском кубе, грани которого обтянуты промасленной тканью, и все, что ты видишь, нарисовано на его стенах. Но на самом деле за пределами куба – кромешная пустота. Мир исчез и сжался до пределов этой бутафорской подделки. Но хуже всего то, что и самого тебя тоже не существует, ты не чувствуешь ни тела, ни дыхания, даже твои шаги беззвучны. Чтобы отогнать это наваждение я несколько раз начинал тихий разговор с самим собой, но по какой-то причине я осмеливался говорить только шепотом.

Если на пути вставала бетонная баррикада преграждающая улицу, я, как правило, искал способ обойти ее, в то время как Лост, я видел это по его следам, упрямо и целенаправленно перелезал через препятствие. Когда же я возвращался на главную улицу, то вновь находил там цепочку следов, оставленную поэтом. Но однажды след поэта все-таки ускользнул от меня. Я ушел на параллельную улицу, чтобы обогнуть участок шоссе, на который рухнул небоскреб. Великан раскидал свои останки на несколько километров, потому я долго не мог найти путь назад. Но когда мне все-таки удалось свернуть обратно на главную улицу, то следов Мэтью там уже не было. Я мог бы пойти вниз по улице, чтобы отыскать упущенный след и переулок, куда свернул Лост. Но я этого не сделал. Идти по следу Мэтью не было необходимо. У нас с ним была одна и та же цель: мы стремились к тайне, которую сокрыла гора – а значит, наши дороги не могли сильно разойтись. Рано или поздно мы все равно встретимся, а пока я предпочел идти вперед, а не терять время на бесполезные поиски.

Руины рождали в уме воспоминания о древних легендах, рассказывающих о гибели Помпеи и других городах, уничтоженных внезапными и яростными извержениями. Но этот город не напоминал гравюры из старых книг. Он был покинут, а не сожжен. Разрушения и пепел пришли в него уже после того, как он осиротел. Я обследовал несколько казавшихся прочными зданий, но не обнаружил страшных свидетельств катастрофы. В квартирах не было ни присыпанных пеплом костей, ни даже брошенных в спешке вещей, только голые, оштукатуренные стены и ощетинившиеся осколками оконные рамы. На улицах не было ни одного автомобиля, а весь валяющийся мусор состоял из пластиковых или проржавленных металлических деталей механизмов, предназначение которых я не смог определить. Нигде я не нашел свидетельств былого человеческого присутствия. А возможно, здесь никогда и не было людей. Что если это точно такой же «промышленный» район, как и тот, что был опоясан исполинской стеной? Я благодарно ухватился за эту мысль. Мне не хотелось идти по кварталам мертвого города, уж лучше считать, что он никогда и не был обитаем. И хотя пустые окна все также продолжали скорбно провожать меня взглядом, это было лучше, чем, если бы за ними стояли безмолвные тени живших тут когда-то людей.

Я брел, петляя среди улиц и переулков заброшенного города, оставляя за собой змеящуюся цепочку следов. Все вокруг застыло без движения, навечно запечатлев картину распада и увядания цивилизации. На моем пути попадались башни, клонившиеся к земле подобно жухлым растениям. Даже холодный ветер с гор, замедлял здесь свой бег, чтобы случайно не смахнуть пепел с макушки города. Тяжелая тишина давила на барабанные перепонки, заставляя напряженно ловить несуществующие звуки. Точно так же взгляд метался между домов и переулков, пытаясь отыскать признаки жизни. Бесполезное занятие, за все время я не встретил ни одного живого существа – даже крысы и насекомые покинули это место, будто сам воздух сочился невидимым ядом. Но несмотря на это, я часто озирался, опасаясь, что меня, как и в прошлый раз, будет преследовать таинственный фантом. Эта тревога не проходила, хотя вглядываясь в темные закоулки и пустые окна, я не увидел наблюдающий за мной зловещий черный силуэт.

Город все не кончался, его здания вырастали из-под земли и карабкались по горному склону, который кренился все круче. Температура падала, воздух обжигал горло, а каждый выдох вырывался на волю в виде белого облачка. Возможно, там, за туманным сводом, наступала ночь, или же я успел забраться достаточно высоко, чтобы ощущать холод горных пиков. Постепенно все мои мысли растворились в монотонном движении вперед, и даже мрачные руины перестали меня волновать. Унылый пейзаж будто проник в меня, пропитав пеплом и серостью, он абсорбировал и вытягивал из тела все соки. Незаметно, но неотвратимо я усыхал и сморщивался, как вяленый фрукт. Я не почувствовал, как согнулись мои плечи и сгорбилась спина. Откуда-то возник пугливый, жест бездомного, с которым я подносил ко рту замершие руки. С каждым пройденным метром мои движения замедлялись, а каждый следующий шаг приходилось буквально отвоевывать у самого себя. Я был вынужден преодолевать не только физическую усталость, но и душевную апатию. Склон казался круче, чем был на самом деле, ноги увязали в пепле и едва не волочились по земле, а холод отнимал последние силы. Следы за спиной давно слились в две сплошные линии. Но я упрямо продолжал идти, отбросив все мысли и сосредоточив всю свою волю на этом движении. В голове шумела пустота, колыхающаяся как черная поверхность подземного озера. Порой она вспенивалась высокими волнами, захлестывающими разум, но иногда из ее глубин поднимались причудливые видения. Я часто видел девочку в синем платье. Она улыбалась мне, как тогда на балконе храма. Ее призрак плыл перед моим внутренним взором неясным маревом. Я не мог долго удерживать его в сознании, видение всегда расползалось в бесформенное яркое пятно, но ощущение присутствия рядом молчаливого друга придавало сил и уверенности. Наверное, я бредил, но в такие моменты мне казалось, что я разгадал выражение ее необыкновенно мудрых глаз. Вглядываясь в них, я падал в бесконечную бездну, освещенную мириадами пульсирующих огненных нитей, протянутых сквозь пустоту. Они колебались и звенели, сплетая свои звонкие голоса в непередаваемую симфонию всемирного, почти божественного знания. Я был уверен, что уже во время нашей первой встречи она знала мою судьбу, мои будущие терзания, боль, надежду и страх – все через что мне предстояло пройти. Она знала и о том, что этот путь необходим и неизбежен. В ее пронзительном взгляде я видел сочувствие, а в подбадривающей улыбке угадывал надежду. 

 

 

Запись двенадцатая 
 

Это последняя запись в летописи эксперимента, но я не знаю, как подступиться к ней и с чего начать. Я боюсь выразить словами смятение, разъедающее мои мысли и чувства. Ведь как только оно вырвется за пределы моего разума, породившая его дилемма вновь встанет передо мной грозным и требовательным призраком. Уже несколько недель я безуспешно прячусь от него, скрывая ото всех и прежде всего от самого себя истинные причины своей тревоги. Но призрак продолжает преследовать меня по ночам, проникая во сны и туманные утренние образы. Его постоянное присутствие напоминает о навязанном мне долге и о том, что за тени продолжают скрываться в глубинах нашего подсознания.

Несколько дней я безуспешно боролся с призраком и самим собой, пытаясь забыть эксперимент и все его последствия. Чтобы остаться одному и избежать лишнего внимания, я избавился от своих помощников. С помощью лжи мне удалось убедить их, что последний сеанс не принес никаких значимых результатов. Жаль, что так же легко я не смог заставить себя поверить в это. Я притворялся, будто эксперимента никогда не было, и груз тяжелых знаний не обременяет мою душу. Но как я ни старался избавиться от тяжести этого бремени, воспоминания и образы из другого мира всегда оставались со мной.

Напротив моего рабочего стола висит картина, на ее просторном холсте изображен Город. Он сверкает в лучах никогда не заходящего полуденного солнца, по его улицам суетливо, но в тоже время размеренно, льются потоки автомобилей, а лица прохожих открыты и дружелюбны. Пейзаж складывается из одних только ярких, чистых красок – сумраку и грязи просто негде спрятаться среди стройных проспектов и умытых домов. Раньше я любил подолгу смотреть на этот воплощенный в виртуальной реальности символ единства и гармонии нашей цивилизации, но теперь за безукоризненным фасадом Города мне мерещится спрятанная от общественного взора его мрачная изнанка. Она, словно голографическое изображение, проступает сквозь четкие линии картины и наползает на привычные формы. За безоблачным, голубым небом проступают тяжелые, хмурые тучи, вездесущий свет обращается во всепроникающую тьму, улицы пустеют, дороги и тротуары покрываются трещинами, а зеркальные башни бьются и осыпаются миллионами тусклых осколков. Каждая деталь идеального Города напоминает мне, на каком фундаменте воздвигнуто его благополучие.

Путешествие что-то бесповоротно во мне изменило, отгородив меня от внешнего благоденствующего мира. Вернувшись из Сети, я стал смотреть на общество через призму полученных там знаний. Преобразилось не только мое восприятие действительности, но и сам мир будто затянулся мутной пленкой неоднозначности. Я больше не уверен в понятиях, которые раньше казались очевидными и непреложными. Любое знание обогащает и расширяет взгляд на окружающие вещи, но то, что произошло со мной, затронуло не только разум, но и душу. Я чувствую себя как насекомое, только что вылезшее из тесной куколки и еще не знающее, кем оно теперь стало. Каждый день я обнаруживаю в себе порывы, эмоции и мысли, которые раньше казались мне невозможными и архаичными. С удивлением и любопытством первооткрывателя я изучаю эти спонтанные проявления, той части меня, которая все прошлую жизнь незаметно спала на задворках сознания.

Вот опять я брожу кругами, не только в своих мыслях, но даже на бумаге, отчаянно стараясь избежать встречи с истиной. Все эти рассуждения так же далеки от сути, как и скупое молчание, но они возникают каждый раз, когда я пытаюсь объяснить произошедшие со мной события. Разум играет со мной в прятки, и мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы держать в узде строптивые мысли. Мне хотелось бы не длить агонию, а быстро выплеснуть голый итог, очищенный от подробностей и субъективных ощущений, но я не могу подобрать подходящих слов и сформулировать точных предложений. Я могу только постараться объяснить его на основе собственного опыта, который не вмещается в рамки протокольного отчета. Больше нельзя откладывать. 
 

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять, где я нахожусь. Вокруг все так же простирались безжизненные руины, а могучий горный хребет исполинским треугольником врезался в хмурое небо. Все ужасные атрибуты этого места были на своих местах, но вместе с тем, в картину мира прокрались неуловимые изменения, различить которые можно было, лишь внимательно приглядевшись. Укрывшая небо дымка стала темнее и ниже, из-за этого все предметы словно покрылись слоем черной, матовой краски. Холод усилился, выдавив из воздуха в виде инея остатки влаги, которые белой коростой ослепительно блестели на сером фоне бетона и пепла. Я не сразу заметил, что город больше не хранил скорбного молчания. По занесенным пеплом улицам изредка проносились заглушенные расстоянием резкие крики птиц и необычные ухающие возгласы, которые могли принадлежать каким-то животным. Но не эти явные изменения окружающей действительности заставили меня насторожиться. Меня не покидало ощущение, что я очнулся в совершенно другом месте. Точно во время моего отсутствия для старой сцены возвели новые декорации, которые только примерно повторяли прежний пейзаж. Казалось, что кто-то перетасовал на городской карте разрушенные строения, по-другому настроил тусклое освещение и наполнил морозный воздух слабым мускусным запахом.

Изменился не только окружающий мир, я сам чувствовал по-другому. Я будто смотрел на себя со стороны и был не в силах отдавать приказы собственным мыслям и телу. Но в этом не было насилия или принуждения, так как я испытывал все тоже вдохновенное, пьянящее чувство близкой цели. Словно ищейка, напавшая на след, я не мог остановиться на полпути. Всем своим существом я стремился к разгадке, которая была настолько близко, что можно было ощутить ее обволакивающее присутствие. Направление моих желаний совпадало с направлением силы влекущей мое тело, и лишь где-то на периферии сознания я понимал, что теперь у меня нет выбора: даже если мои желания вдруг изменятся, повернуть назад я уже не смогу.

Я бодро шагал по крутой дороге, стараясь не смотреть на пустые окна зданий, стоящих по обеим сторонам улицы. Дома вплотную прилегали друг к другу, отрезая любые возможности свернуть с главной улицы. Как молчаливые конвоиры, они следили, чтобы я шел по установленному маршруту. Что-то неестественное было в их архитектуре. Фасады выглядели очень старыми: в глаза сразу же бросались узкие, похожие на бойницы, окна и толстые стены, на которых еще сохранились редкие фрагменты наружной отделки в виде растительного или античного орнамента. Две кривые, зубчатые линии, образованные треугольными черепичными крышами, напоминали спины извивающихся азиатских драконов, сторожащих дорогу.

В серой смеси под ногами становилось все меньше пепла и больше снега. Постепенно пропадали следы катастрофических разрушений, которые я наблюдал у подножья: дома, сопровождающие меня, были потрепаны временем, но ни одно из них не превратилось в груду обломков. Краска на их фасадах облупилась и потускнела от толстого слоя пыли и копоти. Тротуар был покрыт бетонной и кирпичной крошкой, осыпавшейся со стен и фундаментов. Многие двери и оконные рамы едва держались на петлях, но среди разбитых стекол иногда попадались и целые окна. Если же заглянуть внутрь, можно было увидеть сгнившие стены, прогнувшиеся и обвалившиеся потолки, дырявые крыши и истлевшую обстановку интерьеров. Порой среди мусора и свисающих обойных лоскутов я замечал на полу чернеющую кляксу от недавнего костра. А иногда, открывая покосившуюся дверь, я слышал (или только воображал, что слышал) невнятный шум и пугливо затаившееся в темноте дыхание. И никаких других свидетельств чужого присутствия.

Неужели здесь – среди пепла и мертвого камня – обитают люди? Этот вопрос не выходил у меня из головы. Я не представлял себе подобную жизнь и боялся вообразить существ, которых она может воспитать. Сколько я ни гнал от себя эти вопросы, вызванные ими образы все равно вставали перед моим внутренним взором. Мне являлось существо, состоящее только из страха и агрессии, незнающее ничего об окружающем мире, а потому живущее в темноте неведения, порождающего одних только демонов. Неразвитый разум, помещенный в такую оболочку, оборачивается против всего, что есть прекрасного в человеке: он давит в себе даже зачатки мыслей и взращивает животные инстинкты, которые являются основой этой жизни. Единственная сфера, где невежественный интеллект может проявить себя – это злая хитрость и бессмысленная жестокость, призванная продемонстрировать превосходство и силу. Мне было жалко выдуманное мной существо, но в тоже время я боялся столкнуться с ним лицом к лицу. Потому в дальнейшем я избегал заходить в пустые здания.

Словно удар электричеством, меня поразила внезапная догадка: это дикое существо, как и я сам, является прямым порождением цивилизации, которая крепко привязала к себе человека. Цивилизация похоронила под слоем асфальта природу и выстроила бетонные загоны для своих подопечных. И даже после смерти она не отпускает их. Она не оставила им выбора, уничтожив альтернативу другому мировому порядку. Вся разница между мной и выдуманным дикарем заключалась в размере наших клеток и материале, из которого они были выстроены. Если его забор сплетен из редких, тонких прутьев, через которые виднеются жестокость внешнего мира и пугающая чернота простирающейся вокруг неизвестности, то стены моей камеры не имеют отверстий и окон, на них нарисована искусная иллюзия свободы и понимания реальности. Но на самом деле, я ничего не знаю о внешнем мире, мой кругозор ограничен вещами, вписанными в рамки замкнутого урбанистического общества. Природа, космос, путешествия, открытия за пределами лаборатории – все это осталось за пределами клетки. Не по этой ли причине над Городом вечно светит солнце, а на небе никогда не восходят звезды? И не является ли циклопический вал, воздвигнутый вокруг нашего сознания, метафорой к несвободе разума?

Начал идти снег. Поначалу он падал маленькими, редкими снежинками, которые без конца кружили в воздухе и никак не могли опуститься на землю. На короткое время наступила тишина, все сущее замерло, прислушиваясь к пробуждающейся природе. Потом из низких и мрачных туч повалил настоящий снегопад, застлавший белыми хлопьями весь материальный мир. Дома, улица и даже гора мелькали и рябили за белой пеленой, как телевизионное изображение при помехах в сигнале. Поднявшийся свирепый ветер швырял горсти снега в лицо, поднимал с земли бледные вихри и поскуливал, словно раненный зверь. Казалось, будто вместе со снегом сквозь тучи пробился слабый солнечный свет, разогнавший густой сумрак. Но это была лишь иллюзия, вызванная мечущимися в воздухе блестящими снежинками. На самом деле с каждым мгновением мир все больше погружался во тьму.

Пробиваясь сквозь снежные стены, которые вьюга одну за другой воздвигала у меня на пути, я не заметил, как неожиданно закончился подъем, и началась ровная поверхность. Я вышел на широкую площадь, очертания которой едва угадывались сквозь метель. На открытом пространстве ветер был особенно свиреп и неистов. Он набрасывался, вцеплялся холодными зубами в тело и яростно выгрызал из него последние капли тепла. Чтобы хоть как-то защититься от него, я отошел к кромке площади, надеясь скрыться от метели за углом крайнего дома. Мое убежище оказалось прекрасной обзорной площадкой. Оттуда передо мной развернулся, словно ковровая дорожка, весь пройденный путь. На крутом склоне была прочерчена прямая линия главной дороги. От нее, как от несущего стержня, расходились руины – бессистемное и бессмысленное нагромождение домов. Они лепились друг к другу, как кубики детского конструктора, между ними не проходили даже узкие улочки – только единственная дорога разрезала руины на две половины. Среди серых крыш не было ни одного завода, электростанции или любого другого нежилого здания, будто их забыли включить в набор. Только ниже у самого подножья горы в воздух вздымались останки башен, а среди обломков вспучивались лопнувшие стеклянные пузыри выставочных залов и театров. Этот более современный район мертвого города утопал во тьме, из которой едва выступали самые заметные строения. За ними я, скорее благодаря воспоминаниям, чем зрению, угадывал тонкую сверкающую нить реки.

Вглядываясь вдаль, я почувствовал себя дурно: закружилась голова, и на мгновение показалось, что разбросанные по склону дома медленно движутся, меняясь местами. Я отпрянул от края, за которым начинался резкий спуск, и прислонился спиной к стене дома, пытаясь унять головокружение. Я все еще переводил дух, когда сквозь снежную завесу увидел, что на противоположном конце площади в окне одного из домов зажегся ровный, электрический свет. Он призывно пульсировал в теле вьюги, как светящийся ус перед зубастой мордой глубоководного чудища. Шатаясь от резких порывов ветра, я зачарованно шел на его зов. Вьюга мешала рассмотреть, что происходит в освещенном окне, и сколько я ни щурил глаза, маленькие кусочки никак не складывались в единую картину. Она проступила из темноты неожиданно и резко, как только загнутые края площади загородили меня от ветра и снега. Я стоял под самым окном и отчетливо видел все, что происходило внутри.

Комната выглядела так же, как и в разрушенных кварталах: убогая обстановка, серые стены и потолок в грязных разводах. Однако здесь, благодаря освещению, я смог рассмотреть все отталкивающие подробности интерьера, которые свет очерчивал особенно резко. Вдоль стен стояли грубо сколоченные шкафы, они занимали почти все пространство и без того узкого помещения, оставляя свободным только крошечный проход. Темное дерево, изъеденное временем и гнилью, казалось настолько хлипким, что грозило обвалиться под собственным весом. Все шкафы были плотно забиты разными вещами, ярко блестящими в желтом свете древней вольфрамовой лампочки, болтающейся под потолком на тонком проводе. На полках были собраны и бережно расставлены по категориям золотые, серебряные и платиновые украшения: от ожерелий и колец до наручных часов и статуэток. Все эти вещи являлись наследием старого довоенного мира, когда золото и драгоценные камни еще символизировали высокое положение в обществе. Но на фоне убогой обстановки крошечной комнаты, эта коллекция переливающегося металла выглядела нелепо и жалко.

Из разбитого окна доносилось неясное бормотание, но вой ветра уносил большинство слов, а те, что все-таки долетали до меня, напоминали сюсюканье матери над ребенком. Со своего места я не мог видеть говорящего, только его тень беспокойно металась по стеллажам. Из-за перспективы и необычного ракурса она выглядела особенно зловеще: точно ее отбрасывал огромный палочник или богомол. Маленькая, вытянутая голова была посажена на тонкую шею, переходящую в такое же узкое, практически не имеющее плеч, тело. Периодически от туловища отслаивались, неестественно длинные руки, которым будто не хватало пары дополнительных суставов. Эти две тонкие полоски тени благоговейно прикасались, гладили и ласкали золотых идолов расставленных по полкам.

Вдруг ветер сорвался с крыши дома и распахнул окно в комнату. Ветхие ставни со скрипом захлопали и задребезжали осколками стекол. Один из ударов рамы пришелся по боковой стенке шкафа, из-за чего стоящий на краю золотой кубок зашатался и упал на пол. Металлический звон заглушил дикий, нечеловеческий крик, полный боли и гнева. Послышался торопливый шум, какая-то возня на полу и жалкие, собачьи всхлипывания. Потом в оконном проеме появилась насекомоподобная тень, она выбросила вперед свои длинные руки, в одной из которых был зажат упавший кубок. Одним ловким движением узловатые пальцы ухватили трепещущие на ветру ставни. В этой позе монстр застыл, злобно всматриваясь в темноту. Пар двумя тонкими струями вырывался из похожего на рыло летучей мыши носа. Я же, оцепенев от страха и любопытства, рассматривал его снизу, прячась в спасительной тени.

Дикарь был похож на скелет обтянутый сморщенной кожей, под которой отчетливо проступали все грани странно вытянутых костей, а соединяющие их суставы и сухожилья выглядели как болезненные наросты. Я видел, как под лохмотьями, укутавшим тело, тяжело вздымалась ввалившаяся, узкая грудь, а крупная голова на тонкой шее покачивалась в такт этому дыханию. Кожа на изможденном лице была натянута, из-за чего из-под губ вперед выступали похожие на слесарный инструмент зубы. Впалые щеки и темные круги под большими, бледными глазами превращали его в ожившего мертвеца. Его чудовищная худоба и болезненный вид опровергали саму возможность, что это существо еще может жить.

Монстр несколько минут обнюхивал ночной воздух и злобно скалился окружающему миру, но темнота не отвечала на его гримасы, и он сдался: в одно мгновение яростный взгляд потух, и осунулись плечи. Грубым движением он закрыл ставни и скорбно склонился над кубком. Он принялся полировать его золотые бока грязным лоскутом ткани, непрерывно причитая и жалобно подвывая.

Не успел я прийти в себя, как одно за другим стали зажигаться новые окна: будто в темноте концертного зала на сцене вспыхивали пятна прожекторов. Передо мной возникали искаженные лица, похожие на звериные морды, и отвратительные сцены, слишком ужасные и гротескные для реальной жизни. Я словно смотрел в извлеченный из бездны калейдоскоп, при каждом повороте корпуса складывающий все более мерзкие образы. Мне хотелось закрыть глаза и бежать как можно дальше отсюда, но ноги будто приросли к земле. Все тело одеревенело, и даже веки не слушались меня. Мороз щипал открытые глаза, а снег налипал на ресницы. Этот паралич не был вызван страхом: я чувствовал, как чужая воля сковала мышцы, принуждая меня всматриваться в залитые желтоватым светом окна.

В коридоре между комнатами к трубе был привязан человек. Кажется, он находился там уже давно. Он без сил повис на своих оковах и тихо стонал. Вокруг запястий и щиколоток – там, где веревка сплеталась в узлы – кровоточили натертые язвы. У его ног копошилось несколько крупных черных крыс. Следы от их укусов виднелись на обнаженном торсе и голенях. Грызуны передвигались с важной медлительностью и ленью, они совершенно не боялись людей. Иногда они подскакивали к мужчине, с писком кусали его и тут же отскакивали назад, точно на это их толкало любопытство и злоба, а не голод. У несчастного уже не было сил отбиваться от них, потому он только кричал, пытаясь напугать животных. Вместо дверей в стенах коридора зияли огромные дыры, потому вся ужасная сцена была на виду у всех остальных жильцов дома. Но никто не обращал внимания на душераздирающие крики и даже не смотрел в ту сторону, точно мир ограничивался пределами их собственной комнаты.

Только один жилец проявлял интерес к страданиям невольника. Высокая девушка с тонкой талией и длинными светлыми волосами непринужденно стояла, опершись на спинку ветхого кресла. По-кошачьи выгнув спину, она томно потягивалась, наблюдая через дыру в стене за медленной агонией. Ее женственная фигура была очень привлекательна, а красивое, правильное лицо с высоким лбом, тонким носом и ясными глазами было преисполнено античной красоты. Но лишь до тех пор, пока из коридора не доносился новый полный боли крик. В этот миг спокойные глаза вспыхивали безумным огнем, а прекрасное лицо искажалось злорадной улыбкой, обнажая острые белые зубы и сминая нежную кожу. Облачаясь в такую демоническую маску веселья и злобы, девушка изгибалась и заливалась беззвучным смехом. Но самое ужасно заключалось в том, что эта метаморфоза была столь быстрой, разительной и естественной, что мне становилось не по себе.

В соседней комнате за столом сидел человек, больше похожий жабу. Его огромная туша была неподвижна и необъятна. Оплывший гигант дышал редко и тяжело, при каждом вдохе борясь с весом собственного тела. Короткие толстые руки безвольно висели вдоль боков. Похожая на комок теста голова торчала из складок бесформенного туловища. Маленькие глаза заплыли жиром, и, казалось, ничего не видели. Во всем этом огромном теле жизнь и силу сохранял только огромный – будто шрам разрезающий лицо пополам – рот. Он без остановки отрывался, превращаясь в бездонную пещеру, и захлопывался с громким и влажным звуком. Монстр пошевелился лишь раз, когда к нему на стол забралась крыса, намеревающаяся стащить кусочек расставленной там еды. При приближении вора гигант омерзительно затрясся, вскинул короткие руки, и утробно взревел, разинув бездонный рот. Его ярость была подобна тайфуну, но стоило крысе убраться, как он опять рухнул на стул и погрузился в тупую апатию, с громким чавканьем пережевывая очередной кусок.

В последнем окне я видел человека, стоящего перед зеркалом, составленным из осколков фасадного стекла, кусков гладкого пластика и листов полированного металла. Мозаика занимала всю поверхность стены и напоминала фасетчатый глаз мухи, блестящий разноцветными искрами. Каждый фрагмент зеркала вел в свою особую вселенную, где правили другие гравитационные силы, а солнце светило в другом спектре. Поэтому все отражения были точно разбиты на множество неподходящих друг к другу осколков. Человеческий же силуэт, попавший в эту ловушку, возвращался в виде жуткого монстра. Каждый кусочек мозаики отражал его по-своему: первый изгибал лоб дугой, второй наливал кровью выпуклые глаза, третий окрашивал кожу в зеленоватый оттенок, четвертый дробил и неправильно сращивал кости в ногах. Мужчина стоял ко мне спиной, и я не мог увидеть его лица, только ужасный призрак таращился на меня из зеркала. От малейшего движения оригинала чудовище ухмылялось и корчилось. Но человек продолжал метаться вдоль стены, вертясь и выискивая наименее искаженный ракурс. Но где бы он ни становился, какую бы позу ни принимал – всюду его преследовал разноликий урод. И каждая новая встреча с безобразным двойником приводила мужчину в бешенство. Он яростно кричал на свое отражение, проклиная и осыпая его бранью. Когда же ненависть переполняла его, он неистово набрасывался на живущую в зеркале тварь. Во время этих эпилептических припадков он пытался ударить, пнуть, задушить ее, точно по ту сторону сверкающей грани действительно находится безобразный монстр. Но удары лишь разбивали кусочки мозаики и еще больше увечили отражение.

Я смотрел на эти ужасные сцены с широко раскрытыми глазами, не в силах моргнуть или пошевелиться. Нервная дрожь, запертая внутри парализованного тела, сводила судорогой мышцы. В голове не было ни одной мысли и ни одной чистой эмоции, все они растворились и отошли на второй план, а их место занимали, заполняя все мое существо, жуткие образы. Они, словно раскаленные лезвия, врезались в память, а от них, как от ядовитых щипов, по венам расползались темнота и безумие. Я чувствовал, как с каждым мгновением мой разум соскальзывал к краю бездны. Ужас перед этой пропастью, а не перед чудовищами, переполнил меня и вырвался наружу отчаянным криком.

Инородной волной он ворвался в комнаты и промчался в темные глубины дома. Одновременно все монстры повернули на крик свои ужасные лица, исказившиеся выражениями гнева и жадности. Они рванулись со свои мест, протянув ко мне свои руки, но не успели они сделать и нескольких шагов, как из глубин дома в освещенные комнаты ворвалась густая тьма. Она проникла туда подобно газу или пене, моментально заполнив весь предоставленный объем. В темноте прекратилось всякое движение, все звуки стихли, и только несколько коротких мгновений внутри темного газа продолжали тлеть лампочки, а когда погасли и они, дом опустел и превратился в пустую оболочку.

Звук собственного голоса прорвал оцепенение и разбил невидимые оковы. Я медленно попятился, ощущая пристальные взгляды, направленные на меня из темных окон. Отступая, я случайно посмотрел на склон, усеянный серыми руинами. От увиденного у меня перехватило дыхание и в горле застрял липкий комок. Там внизу на мир надвигалась кромешная, холодная темнота космоса, за чьей границей переставала существовать материя. Река, башни и разрушенные купола уже исчезли в ее утробе, а теперь серые постройки одна за другой бесшумно пропадали в черной пучине. Несколько минут я заворожено, без страха, смотрел, как твердь и небо обращаются в однородную пустоту, после чего развернулся и пошел прочь.

Удивительно, но зрелище гибели целого мира пугало меня меньше, чем картины извращенной человеческой природы. Уже тогда где-то в подсознании я чувствовал разницу между ними. Сейчас же я почти уверен в своих догадках. Чудовища и монстры являлись страшным предупреждением, которое я должен был выслушать и понять, прежде чем мне позволят пройти к финалу этого путешествия. Они не представляли опасности, так как были не более чем марионетками в кукольном театре, но пороки, скверна и извращенное жизненное начало, заключенные в них, пробуждали естественный ужас. В то время как за надвигающейся на мир тьмой не крылось никакого тайного смысла. Та пустота даже не имела физического обоснования - она была лишь следствием отсутствия информации в окружающем виртуальном пространстве. Стирала ставшие ненужными декорации и подгоняла меня к конечной цели. 
 

В дальнем конце площади из белого вихря вьюги выросла отвесная скала, в толще которой зияла расщелина. Коридор, выстроенный из пустых домов, отрезал все другие пути, а холодный ветер настойчиво подталкивал в спину. У меня не оставалось выбора, и я вошел внутрь. Стоило отойти от входа на несколько метров, как я очутился в кромешной темноте. Я ослеп и двигался на ощупь, ведя рукой по шершавой стене. Мой слух обострился, и тишина наполнилась разнообразными звуками: снаружи завывала вьюга, а из глубины пещеры доносились невнятные шорохи и тихий, монотонный гул. Из-за опасности поскользнуться на обледенелом и занесенном снегом полу, приходилось двигаться очень медленно, выверяя каждый шаг. Пол под ногами бугрился и извивался, точно живой. Дважды я чуть не упал, споткнувшись о рельеф пещеры, но оба раза мне удавалось сохранить равновесие. Больше всего я боялся свалиться в темноте в какую-нибудь яму и сломать себе шею. Глупый страх, если учесть, как далеко мне удалось зайти и какие препятствие преодолеть.

Следуя изгибу стены, я попал в сужающийся проход. Словно след оставленный молнией на хмуром небе, он поворачивал, возвращался и снова шел вперед. В самых узких местах тоннель сужался настолько, что приходилось протискиваться между его стенок боком, а острые выступы царапали мне грудь и спину. Спустя какое-то время слепого блуждания в темноте я с горечью начал думать, что этот путь ведет к тупику. Но после очередного резкого поворота проход расширился, а впереди забрезжил слабый свет.

Я выбрался из расщелины и оказался в просторном рукотворном коридоре, пол и стены которого состояли из гладких каменных плит, покрытых толстым слоем инея, из-за чего казалось, будто этот тоннель прорубили в ледяной глыбе. Чуть впереди пляшущее пламя факела очерчивало сферу теплого света в царстве застывшего холода. Факел держал Мэтью Лост, он стоял ко мне спиной, рассматривая что-то на расчищенном от белого налета камне. Я бросился к нему навстречу, набегу окликая его. Услышав чужой голос, пусть даже выкрикивающий его имя, Лост резко обернулся и выставил вперед, словно пику, трубу, обмотанную промасленной горящей тряпкой. Что-то в его хмуром взгляде заставило меня замолчать и остановиться в кругу света, позволяя ему рассмотреть меня. Пока шел досмотр, я сам украдкой разглядывал поэта. Мэтью сильно изменился. Несмотря на небольшую полноту, его лицо казалось изможденным и больным. На шее и заросших щетиной щеках виднелись свежие царапины и ссадины. Лихорадочный, нервозный огонь, который я замечал у него раньше, усилился и заполнил зрачки. При моем приближении Мэтью расправил плечи и принял грозную позу, но я видел, что это – напускная бравада. Весь перемазанный сажей, в оборванной одежде и со спутанными волосами, он выглядел жалко и как-то грузно, казалось, что вся эта грязь тянет его к земле.

Наконец Лост признал меня. В один миг его суровая личина оплыла, как восковая свеча, обнажив сокрытые под ней растерянность и испуг. Свободной рукой он схватил меня за плечо и начал лепетать, словно ребенок. 
 

Вперемешку, запинаясь, он говорил, как рад меня видеть, извинялся за недружелюбный прием и рассказывал о том, что ему пришлось пережить в руинах. Рвано и сбивчиво он говорил о чудовищах и монстрах, поджидавших его в тенях. Лост видел их горящие глаза, слышал хриплое дыхание и ощущал жадные взгляды. Они преследовали его и не давали покоя. А когда начал сгущаться ночной сумрак, монстры стали подходить ближе, выбираясь из пустых квартир и темных подвалов. Аморфные, искаженные, нечеловеческие силуэты на фоне разбитого города. Чтобы защищаться Мэтью сделал факел из мусора, найденного на безлюдных улицах. Переменчивый свет ограждал его от голодных тварей. Если почти догорал очередной лоскут ткани или налетал резкий порыв ветра, то пламя сжималось, прячась в тлеющих обмотках, и чудовища подходили настолько близко, что Мэтью почти различал в темноте их уродливые, зубастые морды. Ни разу он не позволил факелу погаснуть полностью, добросовестно охраняя пламя и его спасительный свет. Поэт пронес его сквозь ночь, не остановившись и не сомкнув глаз. Тьма расступалась перед ним, испуганно и затравленно шипя.

Так же как мрак привлек монстров, так и занявшийся серый рассвет заставил их отступить, в бессильной злобе провожая взглядами одинокую фигуру, упрямо бредущую меж пепла и развалин. Но когда начал идти снег, тусклый свет солнца окончательно поблек, и день перестал отличаться от ночи. К этому времени Лост добрался до площади и выбился из последних сил. Он опустился на асфальт, вжавшись спиной в глухой угол, образованный примыкающими друг к другу домами. Чудовищ не было видно, казалось, что все они остались внизу, на склоне. Мэтью позволил себе немного передохнуть, не забывая при этом следить за факелом. Прошло не больше часа, как в слабом свете пламени, Лост увидел прячущуюся в тени крайнего дома тварь. Она была одна, в ее сгорбленной позе сочетались страх и агрессия, а красные глаза алчно блестели из темноты. Хотя тварь не двигалась, ее взгляд нервировал и пугал поэта. Он пытался ее отпугнуть, но взмахи факелом и крики не помогали. Будто понимая, что Мэтью не решится подойти, тварь оставалась неподвижна. Эта самоуверенность бесила, а маленький скрюченный силуэт придавал уверенность в собственных силах. Немое противостояние продолжалось до тех пор, пока Лост не взвинтил себя настолько, что решился сам подойти и покончить с этим. При приближении света чудовище затряслось, зарычало, но не отступило. Потом тварь метнулась вперед, а Мэтью кинул в нее факел. Прежде чем тяжелая труба разбила череп, на одно мгновение он увидел лицо своего врага.

«Наверное… Наверное, это был человек…» – сказал поэт, запнувшись. Голос его дрожал, он хотел добавить что-то еще, но слова застревали в его горле. 
 

Резко сменив тему, он заговорил о близкой цели, которая находится где-то в лабиринте, начинающимся в этом тоннеле. Вновь с ним произошла неожиданная перемена, смятение, сквозившее в его рассказе, сменилось нетерпением и возбуждением. Отчасти я понимал его: предчувствие чего-то неизмеримо важного пылало в груди и жгло сердце. Я не стал больше расспрашивать поэта, и мы двинулись вперед, разгоняя перед собой застарелый мрак подземелья.

Коридор ветвился, делал петли и заходил в тупики. Мы потерянно бродили по неотличимым друг от друга тоннелям. Заиндевевшие стены возникали из кромешной темноты и бесследно растворялись в ней. Мир существовал только внутри очерченной факелом сферы, за пределами которой не было материи, лишь тихий гул и шепот. Воздух, как дыхание живого существа, циркулировал по тоннелям, но определить направление потока было невозможно, точно его источник постоянно перемещался. Вспомнив старые логические головоломки с лабиринтами, я стал ставить метки на перекрестках, отмечая, где мы уже проходили. Это было легко – стоило только стереть иней с поверхности плиты. Под белой пленкой неизменно я находил барельефы, изображающие сцены довоенного мира, войны и современности. Все они отличались необычайной реалистичностью и обилием деталей, которые буквально оживляли холодный камень.

Один из барельефов привлек мое особое внимание. На нем был изображен мужчина в военной форме, лежащий в громоздком устройстве, напоминающем современные коннекторы для работы с исходным кодом Сети. Из-под этой капсулы во все стороны расходились пучки проводов и толстых кабелей. Задний фон и окружающие детали барельефа были размыты и будто перетекали из одной формы в другую. Абсолютно четким было только лицо мужчины, в котором я узнал черного фантома. Находка показалось мне очень важной. Фантом был рядом с нами практически на протяжении всего путешествия, он точно охранял какую-то тайну и сам был частью этой тайны. Все это время я ломал голову: что может представлять собой это существо, какую роль оно играет в сложной структуре Сети, кто его создал? И вот случайная находка, будто бы бросает луч света на эту загадку. Забыв обо всем, я бросился изучать картину, расчищая соседние плиты.

Я позвал Мэтью, чтобы показать ему барельеф, но едва он увидел бесстрастное лицо, высеченное в камне, как его начала бить нервная дрожь. Не желая слушать моих уговоров, он упрямо пошел прочь и я был вынужден следовать за ним как за единственным источником света.

Не успели мы пройти и нескольких метров, как откуда-то из глубины лабиринта раздалась протяжный трубный звук, заставивший нас содрогнуться и застыть в тревожном ожидании. Звук повторился и будто стал громче. Он обволакивал пространство, им сочились воздух и стены, он словно исходил сразу изо всех концов лабиринта. Мэтью затравленно озирался, тщетно пытаясь определить направление звука. Даже в оранжевых всполохах факела его лицо выглядело мертвенно-бледным. Его взгляд отчаянно метался, а тело будто окаменело. Чтобы не дать ему окончательно впасть в паралич, я толкнул его в один из проходов. Труба взревела снова совсем рядом, и мы ускорили шаг. Но подойдя к звездообразной площадке, из которой выходило более десятка проходов, мы невольно растерялись. Вдруг из одной из боковых арок послышался далекий детский голос. Я не сомневался, что эта новая подсказка, как и все остальные, исходила от моего таинственного проводника. Голос звал, и я, не размышляя, потащил Мэтью в том направлении. На следующем перекрестке ситуация повторилась, а потом снова. Голос торопливо вел нас по извилинам лабиринта. Лост полностью подчинялся моей воле, он бежал, но словно не видел и не слышал ничего вокруг. Могу поклясться, что в тот момент в его голове звучал лишь нарастающий трубный гул.

Внезапно впереди в темноте зажегся ослепительный луч белого света, с каждым нашим шагом он разрастался и наполнял пространство тоннеля сиянием.

«Почти у цели… Все как в моем сне» – зачарованно прошептал Мэтью, когда свет коснулся его ослепших от страха глаз. Поэт пришел в себя, но в его взгляде и голосе вместе с жизнью появилось что-то безумное. Он рассмеялся и со всех ног побежал вперед. Я бросился за ним. Так же как и его, меня переполняло необъяснимое торжество и восторг, но именно благодаря безрассудному порыву Лоста, я держал эти чувства в узде.

Выбежав на середину прерывающего тоннель перекрестка, Мэтью резко остановился, и я чуть не врезался в его спину. Встав с ним рядом, я увидел причину его смятения. В центральном коридоре в лучах ослепительного света стояла девочка в голубом платье. Сейчас она выглядела старше: озорное лицо умыто, волосы аккуратно расчесаны, а на новом платье ни пятнышка. Она приветливо и благосклонно улыбалась, точно приветствуя и поздравляя нас с близким концом путешествия. Рядом с ней вытянулся мрачный силуэт фантома. Его черный плащ, стекая с плеч, распадался на тягучие маслянистые жгуты, которые ползали у их ног и перемигивались множеством глаз, всплывающих из аморфной массы. Оба боковых прохода заполнили и преградили раздувшиеся глазастые щупальца чудовища. Оглянувшись назад, я увидел, что проход, по которому мы пришли, тоже заполнила черная масса. Словно угольные змеи они переплетались и шевелились в сумраке, куда не доставал свет.

Никто не двигался.

Почувствовав, как напрягся рядом со мной Мэтью, я схватил его за руку. Это не могла быть ловушка, но чем дольше длилось бездействие, тем сильнее панический страх Лоста, передаваясь мне, разрушал эту уверенность. Я не понимал что происходит, а ужас мешал раскрыть разум и позволить истине самой найти ответ. Напряжение усиливало бессвязное бормотание Мэтью, эхом разносящиеся среди застывшей тишины подземелья.

«Нельзя убежать… Он нас выследил, поймал в западню, привел прямо в свое логово… А мы слепо шли, как загипнотизированные змеей мыши… Доверились девчонке… Это она виновата… Всегда там где была она, был и он… Чудовище ходит за ней, как на привязи, словно верный пес… Он и есть пес, не больше… Значит, все зло в ней… Зло, тьма, ужас» – бескровные губы двигались, как пара извивающихся червей.

С необычайной силой, Лост вырвался из моей хватки и толкнул меня на пол. Крепко сжимая над головой едва тлеющий факел, он с безумным криком кинулся по коридору. Беспомощно растянувшись на полу, я с ужасом наблюдал за ним. Вся сцена разворачивалась у меня на глазах мучительно медленно, будто при высокоскоростной съемке. Улыбка девочки померкла, а большие глаза наполнились сожалением и грустью. Когда Лост уже навис над ней, чтобы нанести удар, она сокрушенно отвернулась. В этот момент, неподвижный силуэт фантома ожил. Молниеносным движением, он перехватил и остановил руку. Я не выдержал и отвел глаза. Дикий крик Лоста оборвался, смолк. Прошло несколько жутких мгновений гнетущей тишины, прежде чем я осмелился снова взглянуть на свет. Мэтью нигде не было видно, только измазанная машинным маслом труба лежала на полу.

Фантом застыл в отрешенной позе, а девочка смотрела на меня и улыбалась. Эту улыбку я видел в своих видениях, среди руин и метели, как и тогда она обещала исполнение желаний и надежду. Я поднялся на ноги и подошел к ней. Девочка протянула мне маленькую руку и я ответил на этот добрый жест.

– Ты прошел все испытания, и теперь ты поймешь, – сказал Фантом, повернув к нам суровое лицо. Черные щупальца стали усыхать, а плащ опять становился просто куском скроенной материи. – Спрашивай.

– Что случилось с Мэтью? – выпалил я, то, что волновало меня больше всего.

– Он проснулся, но он не помнит ничего, что произошло с ним здесь.

Множество вопросов, которые все это время копились в моем разуме, теперь разом заполнили сознание. Я пораженно молчал, не зная, какой из них выбрать и что спросить. Я должен был отыскать среди них самый важный, самый ценный, нельзя было разменивать чудо на пустяки. Кто он, а кто она? Почему она так и не заговорила со мной, даже сейчас? Что значат все те места и сцены, которые я увидел на своем пути? Зачем был нужен этот длинный поиск? Почему я? Почему Лост?

– Она еще не умеет говорить на простом языке. А если ты услышишь все ее мысли, которые она хотела бы сказать, то сойдешь с ума. Скоро, когда она подрастет и сформирует себя, а люди будут готовы к ее приходу, ты ее услышишь, – бесцветным голосом произнес Фантом, в ответ на мои мысли.

Вдруг я вспомнил цель своего эксперимента. Но как сформулировать то, о чем сам только догадываешься? Я тщетно подбирал слова, чтобы выразить тот бесцельный поиск и метания, которые терзают наше общество.

– Вы ведь знаете, зачем я здесь? – с надеждой спросил я.

– Общество ищет то, от чего оно когда-то отказалось в угоду комфорту и стабильности. Оно ищет неведомое, простирающееся за гранью понятной и привычной жизни. Но найти это оно не может, потому что современная жизнь не оставила места для темноты в сознании людей. Той темноты, в которой могут прятаться чудовища, сомнения и страх, но которую хотелось бы развеять. Темноты, толкающей вперед к новым берегам и к новым далям, пробуждающей душевные порывы и скрытые под слоем праздности качества. Люди отказались от всего этого после ужасов войны, они стремились сохранить мир и создать человека с новым чистым сознанием. Они расчистили себе путь, убрав главные препятствия – алчность, ненависть, неприятие, безразличие – всех тех демонов, командующих людскими душами испокон веков. Но теперь эта дорога пройдена до конца и дальнейшего пути нет. А новые люди просто не знают где искать выход из тупика. К счастью, то от чего отказались предки, не пропало бесследно. Сеть сохранила все, а я охранял эту забытую часть людской сущности. Я впитал в себя темную жижу со всеми пороками и добродетелями, которые не поместились в рамках нового общества. Теперь я отдаю их тебе. С их помощью ты сможешь принести обновление застывшему во времени обществу. Они заставят солнце над Городом вновь прийти в движение. А как только взойдет ночное небо, и люди обратят на него свое внимание, они найдут то, чего так жаждут.

Фантом распахнул плащ и протянул мне маленькую шкатулку, а девочка ободряюще сжала руку.

– Тебе только нужно открыть ее и тогда долгий сон человечества кончится. 
 

Уже неделю, как каждую ночь я брожу по многолюдным улицам Города, но даже в толпе мне не удается затеряться и забыться. Я словно выпал из социума: солнце жжет мне кожу, а в безмятежных лицах прохожих я вижу не покой, а лишь незнание. Тяжелая шкатулка оттягивает карман. Ее тяжесть напоминает о возложенном на меня непомерном долге и о порожденном им одиночестве. Мне не с кем разделить мое бремя, из-за чего оно становится только тяжелее.

В приступе безрассудного отчаяния, я отыскал Мэтью Лоста, как раз когда он выписывался из больницы, где по так и невыясненной причине несколько дней пролежал в коме. Бросив все текущие дела, я примчался в Лондон на авиа-экспрессе, но Мэтью не узнал меня. Поэт был восторжен и весел. Он рассуждал о новых направлениях поэзии и даже не обратил внимания на мои осторожные намеки. Я оставил его в счастливом неведении.

Невозможность поделиться с кем-либо сомнениями и ответственностью угнетает меня. И хотя в начале эксперимента я восторженно рассуждал о томлении и предчувствии изменений, охвативших общество, теперь я не уверен, что мы готовы принять то, что так отчаянно ищем. Меня гложут коварные вопросы: сможет ли логика, разум и современное благородство победить древних, как сам человеческий род, демонов, живущих в темноте неизведанного? Стоит ли менять установленный порядок вещей и всеобщее счастье ради тяги к новым горизонтам? Не утонет ли наше общество в пороках, которые достанутся в придачу к безрассудному стремлению к звездам?

Каждый день я спрашиваю себя, почему на роль глашатая новой эры был выбран именно я, а не герой более решительный и порывистый. Тот, кто больше бы соответствовал предлагаемому дару; тот, кто открыл бы шкатулку не задумываясь, сразу, как только она попала в его руки. Я бы не возражал остаться в стороне и покориться выбранной за меня судьбе. Но этот выбор должен сделать я, выбрать за всех остальных. Но я не могу просто кинуть людей в омут неизвестных эмоций и страстей, так же как не могу выбросить шкатулку, обрекая общество на неполноценное счастье и вечный поиск. Я должен найти свой путь.

И чем дольше я ни думаю об этом, тем больше растет мое желание отрыть свою тайну, позволить людям понять и принять истинную причину своих поисков. Мне только нужно подобрать верные слова.

Власов Максим (Des-Azar)

© 2015  Извне.