"Семь"

 

Пролог

Посреди безымянной земли, которую каждый видел, но никто по ней не ступал, высится гора. Словно мировой шпиль, она круто вздымается вверх, где небо теряет синеву и становится черным. Ее отвесные склоны переливаются обсидиановым отблеском. Острая, как копье, вершина теряется в вечном мареве темных туч, клубящихся вокруг хмурого пика. Их бугристый подол то и дело вспыхивает бледным, призрачным светом. Это молнии, скрытые от глаз в утробах мрачных облаков. Бьющие друг за другом громовые раскаты сливаются в невнятную какофонию и вязнут в ватной дымке. Этот безумный рокот, добравшись до подножья горы, оборачивается лишь слабым, монотонным, неразборчивым бормотанием. Люди, раньше жившие в этом месте, называли этот тянущийся низкий рык Шепотом Хаоса.

Гору кольцом окружает величественный город. Когда солнце выглядывает из-за туч, превращая тусклые тени в изящные очертания зданий, город начинает блистать. Мраморные улицы тянутся в разные стороны извилистым лабиринтом, и только если взглянуть на них с высоты птичьего полета, можно понять остроумную задумку проектировщика, связавшего эти разноцветные нити в причудливый рисунок. На просторных площадях стоят прекрасные статуи и фонтаны, отделанные драгоценным камнем и перламутром. Каждый дом здесь похож на храм или дворец, а уж храмы и дворцы не похожи ни на что другое. Один их вид внушает затаенный трепет. Город устремлен ввысь, повсюду к небу тянутся башни и шпили, тонкие, как иглы, украшенные витиеватой резьбой и воздушным орнаментом. Белый камень, из которого сложен город, пронизывают цветные прожилки, окрашивая целые кварталы в едва заметные соцветия. Легко представить, как эти улицы полнились жизнью, как горели огни в окнах, как из храмов тянулись ароматы благовоний, а дворцы блистали царственной роскошью.

Теперь этой жизни здесь нет. Все покрыто серой вуалью запустения. Пустые, стоящие без движения улицы, напоминают каналы пересохших рек. А темные окна похожи на пустые глазницы стоящих в ряд мертвецов. Смолкли голоса, прекратились разговоры, и в наступившей тишине звучит лишь оглушительный Шепот Хаоса.

Тем, кто обитает на вершине горы, нет дела до людских бед. Боги отплясывают безумные пляски под бой громовых барабанов и завывание ледяного ветра. Не зная цели и смысла, только лишь для забавы, они создали существо по образу и подобию того, кто однажды осмелился подняться к ним на вершину.

– ЖИВИ, – приказал громоподобный голос. Но бледное существо осталось на месте, не зная, что ему делать.

– ИДИ, – последовал другой приказ. Тогда пустое, словно выпотрошенный кокон, создание спустилось с горы в заброшенный город.

Первая Ночь

Жрица

 

Существо ступало по безлюдным улицам, скользя пустым взглядом вдоль белоснежных фасадов домов. Ни помпезные колоннады дворцов, ни яркие витражи храмов не привлекали его внимания. Существо бродило по мертвому городу, бездумно сворачивая в переулки, петляя кругами. Его единственным спутником была его собственная тень, которая постепенно росла и наливалась тьмой, до тех пор, пока не растворилась в подступивших сумерках. Существо продолжало ходить по городу, превратившемуся под покровом ночи в безликое нагромождение черных силуэтов, пока, наконец, его не одолела усталость. Тогда оно зашло в здание, оказавшееся на тот момент ближе прочих.

Пустые залы освещались лишь лунным светом, проникающим через высокие окна. Вдоль стен располагались ниши, но они пустовали. Статуи, раньше стоявшие в них, были сброшены с пьедесталов и разбиты. Каменные тела, руки и лица, расколотые и покрытые трещинами, устилали пол, как трупы устилают поля сражений. По стенам, потолку и полу струилась искусная мозаика из стекла и ярких камней, но ее блеск померк из-за толстого слоя вездесущей пыли. Большие жаровни, стоящие по углам, и тяжелые светильники, свисающие на цепях с потолка, давно забыли жар огня, позволив холоду и теням безраздельно властвовать в стенах храма.

В глубине здания под центральным куполом на возвышении стоял золотой алтарь, за которым располагался бассейн, настолько глубокий, что неподвижная вода напоминала черное зеркало. Это помещение не было похоже на другие, здесь не было разбитых статуй и поблеклой мозаики. Темные стены будто оплавились и оплыли, как свечные огарки. Застывшие капли и подтеки были похожи на выступающие из кладки огромные кости, блестящие от осевшей на них влаги.

Не ведая страха, существо осталось здесь на ночлег. Едва сомкнулись его веки, как пустой разум погрузился в сон, бесцветный и блеклый, как сумрачный день.

Из забытья существо вывел звук шагов, раздававшийся где-то рядом. Вокруг все еще царила темнота, пронзенная косыми лучами лунного света, который высвечивал медленный танец летающей в воздухе пыли. Тихий шорох ткани и мерная поступь, перемещались по кругу, точно кто-то шел по галерее, опоясывающей центральный зал. Пристальный взгляд, скрытый темнотой, придирчиво изучал незваного гостя через арочные пролеты.

– Покажись! – выкрикнуло существо безжизненным, как палая листва, голосом. Тень подчинилась, возможно, потому что в этом голосе еще могла сохраниться божественная сила, создавшая его. К самой кромке света подошла женщина. Очерченный лунным серебром силуэт был горд и статен. Словно скульптура, вылитая в сверкающем металле, такая же красивая, недоступная и неподатливая. – Кто ты?

– Когда-то я была верховной жрицей. Но прошло очень много времени, с тех пор как последний несчастный осмелился потревожить мой покой, переступив порог этого храма, – ее голос был холоден и остер, как ледяной нож.

– Что произошло с тобой? – спросило существо. Но женщина упрямо вскинула голову и отступила в темноту.

– Отвечай!

– Во времена, когда тучи не осмеливались закрывать небо над городом, а легкий ветер по утрам доносил с равнин сладкие ароматы степных цветов, я была самой красивой женщиной среди всех живущих. К ступеням этого храма приходили толпы, только чтобы взглянуть на меня, когда каждый полдень я выносила священный огонь на встречу с его прародителем.

Многие пытались добиться моего внимания. Те, кто обладали богатством, соблазняли меня роскошью и изобилием, в котором можно легко утонуть, те же, у кого не было ничего, предлагали мне самих себя – все, лишь бы я покинула стены храма и ушла с ними. Храбрецы проливали кровь и убивали друг друга, пытаясь показать свою силу. Странники со всех концов света, чтобы показать свою преданность, приносили мне чудесные вещи, добытые ценой человеческих жизней, – рассказывая свою историю, женщина плавно двигалась по чернильным дорожкам между пятнами света. Длинный подол ее белого платья, расшитый серебряной и золотой нитью, тянулся за ней, как змеиный хвост. Иногда она касалась колонн света, который вспыхивал на ее груди и бедрах, как холодное пламя. Но ее лицо всегда оставалось сокрыто тенью. Обтянутое тонкой тканью тело было совершенно, как ограненный алмаз, блестящий на солнце. Казалось, что все прекрасные статуи, украшающие площади города, изображают только ее, тщетно пытаясь передать ее красоту.

– Не только поклонники, но и храм хотел безраздельно забрать меня себе. Служитель каждого божества, чья статуя когда-либо стояла в этих нишах, хоть раз приходил ко мне, убеждая, что моя красота достойна принадлежать только его божеству. Они хотели сделать меня нареченной невестой и оракулом божественной воли.

Но я отвергла их всех. Богатых и бедных, безрассудных и расчетливых, порочных и святых, мудрецов и невежд, мужчин и женщин, стариков и юнцов. Никто из них не был достоин меня. Все они тянулись ко мне, как деревья тянутся к солнцу. Даже боги ничем не отличались от простых смертных. Их всех свело с ума желание. Оно стерло их лица, превратив в безликую, отвратительную массу. И чем больше их становилось, тем более мерзкими они представали. В то время я не могла опустить взгляд, чтобы не увидеть спины, согнувшиеся в раболепном поклоне. А если кто-то и осмеливалась взглянуть мне в глазах – это было еще хуже, потому что в таком взгляде таились грязь и безумие. Даже смерть, подобно прочим, страстно желала меня, водя по ночам холодными пальцами по щекам и закрытым векам.

Тогда я, наконец, убедилась, что ни на земле, ни на небе, нет никого, кто был бы достоин меня. И лишь Бездна оставалась ко мне безразлична. Я отдала себя ей.

После своего возрождения я открыла двери храма, и каждый, кто пришел ко мне – умер.

Жрица встала за спиной у существа и склонилась к самому его уху. Даже вблизи в ее дыхании не было тепла: только холод, что таится в ночном небе в промежутках между сияющих звезд. На фоне оконного проема ее силуэт был черен как смоль, а ее тень полностью накрыла существо, все еще сидящее перед ней на коленях.

– Но ты не такой, как они. Ты не знаешь грязи. Ты сам – порождение прекрасной Бездны, в тебе одна пустота. Потому я не убьют тебя, но помогу, – она обошла существо, встав прямо перед ним. Свет открыл взору ее лицо. Всю верхнюю часть головы закрывало подобие костяной маски. Точно огромная, широкая ладонь с множеством длинных, тонких пальцев, обхватывающих череп. Ужасная маска скрывала глаза, лоб и скулы, ее узловатые пальцы глубоко врезались в шелковистую кожу и тянулись серыми плетьми вниз по шее. Открытым оставались только рот и подбородок.

Прекрасные алые губы, навечно застывшие в презрительной ухмылке, на мгновение стали мягче и сложились для поцелуя. Жрица поцеловала существо в губы, прильнув к нему всем телом. Но оно не ответило на страсть, оставшись неподвижным и окоченелым, словно труп.

– Храни свою пустоту, не позволяй никому прикасаться к ней. Помни: кого бы ты не встретил на своем пути, они не достойны даже твоего взгляда, – сказала она и отстранилась, исчезая в густом сумраке. Когда острая, как бритва, линия между светом и тьмой, прошлась по ее лицу, костяная маска пошевелилась, переставляя свои цепкие пальцы. Спустя мгновение, жрица бесследно растворилась во мраке, и пустой храм погрузился в холодное безмолвие.

Оставшись в одиночестве, существо закрыло глаза и тут же погрузилось в сон.

Вторая Ночь

Звездочет

 

Когда взошло солнце, выглянув из-за склона обсидиановой горы, его косые лучи осветили крыши брошенных домов и стали стекать расплавленным золотом на дороги. Свет выхватил из предрассветных сумерек бледный силуэт, стоящий в дверях пустого храма. За ним на покрытом пылью мозаичном полу тянулась одинокая цепочка следов. Ночная встреча растворилась вместе с утренней дымкой, словно ускользающий из памяти сон. Но существо и не пыталось искать доказательств истинности прошедших событий. Словно ничего и не было, оно вновь принялось бродить по населенному тенями городу.

Но все-таки кое-что в его поведении изменилось. Если раньше пустой взгляд скользил по булыжникам улиц или вдоль белокаменных фасадов и колоннад, не замечая и не останавливаясь ни на чем, то теперь он то и дело поднимался вверх и упирался в величественные шпили, торчащие, словно наконечники копий. При взгляде на них на лице существа не отражалось ни трепета, ни любования, ни восхищения красотой, но одинокие и гордые башни, возвышающиеся над прочими домами, явно задевали за некие скрытые в его бесцветной душе струны. Все чаще запутанные, как заросли терновника, улочки и переулки выводили его к подножью башен. Тогда существо подолгу смотрело на них снизу вверх, не решаясь ни отвести глаза, ни войти внутрь. Лишь когда искорка, загоравшаяся в его сердце при виде величественных строений, гасла, уступая место обычной пустоте, существо продолжало свою бессмысленную прогулку.

Ночь застала его у дверей одного из таких шпилей, и существо покорно вошло внутрь. Первый этаж был забит стеклянными колбами, ретортами и пробирками с мутными жидкостями и порошками. Столы и шкафы, на которых было расставлено оборудование, хаотично громоздились, оставляя для прохода лишь узкие дорожки. При каждом шаге под ногами хрустели осколки стекла и скрипел серый, как пепел, песок. Кругом валялись обломки мебели. Заплесневелые книги и истлевшее от времени свитки устилали пол, как опавшая листва.

Отыскав в дальнем конце помещения винтовую лестницу, существо стало взбираться наверх по ветхим ступеням. Лестница вилась мимо подвесных платформ, которые казались островами, разделенными бездонными провалами. Часть тросов прогнили и лопнули, опрокинув вниз все содержимое, на оставшихся же все еще стояли всевозможные ящики и клетки, сквозь ржавые прутья которых можно было увидеть кости давно погибших животных. Иногда ступени обрывались, сливаясь с окружающей темнотой, но существо упрямо продолжало двигаться вперед, перепрыгивая провалы или перебираясь на другую сторону по торчащим из стены обломкам.

Наверху оказалась пустая комната, стены которой были густо затянуты паутиной. Паутина была везде, множество слоев накладывались друг на друга, оплетая комнату в огромный кокон. Белые нити уходили к потолку и терялись в густой тьме, скопившейся под крышей башни. Даже под ногами мягко пружинил ватный настил. Единственным источником света была пара высоких стрельчатых окон, силуэты которых проступали бледными пятнами на путинном покрове. В этом призрачном, рассеянном свете паутина блестела, словно усыпанная мелким жемчугом.

Существо улеглось посреди комнаты и мгновенно заснуло. Но спустя какое-то время его разбудило чье-то присутствие и тяжелый взгляд, устремленный из темноты.

– Я видел тебя на улицах, но я не звал тебя. Зачем ты пришел? Уходи! – раздался тихий голос, похожий на шорох сыплющегося песка. Голос метался между укутанных в паутину стен, но вокруг не было ни движения, ни даже тени. – Хотя нет, останься. Я слышу, как бьется твое сердце и струится по жилам кровь. Едва теплая, но все-таки кровь…

– Кто ты? – спросило существо, не обращая внимания на тихое бормотание, в которое превратился невидимый голос.

– Когда-то я был королевским звездочетом. Но уже очень давно никто не приходил ко мне за советом, – немедленно последовал ответ, а из тени за спиной у существа появился мужчина. Он будто вырос из окутанной паутиной стены. Он носил черную мантию, расшитую серебряным звездами и загадочными золотыми знаками. Длинные белые, как снег, волосы, обрамляли лишенное возраста лицо. Глубоко запавшие глаза, жесткая линия рта и бескровные губы делали его похожим на грубо высеченную каменную статую. Множество складок его одеяния скрывали фигуру и прятали руки, превращая силуэт в невыразительный черный прямоугольник на фоне переплетения белых нитей.

– Что здесь произошло?

– Во времена, когда звезды были ярче, чем россыпь алмазов, а бархатные ночи пахли шиповником и лилиями, я мог предсказывать судьбу, глядя на небо. Я предвещал ненастья и распутывал нити судеб, плетя покров благоденствия для всего города. Я мог увидеть будущее любого человека, что приходил ко мне.

Но этого было ничтожно мало. Я всегда хотел знать больше. Видеть истории родов, разворачивающиеся во времени, проследить, как из деревни в пару домов вырастает величественный город, знать, когда разразится война и когда будет голод. Знать все, что происходит на земле, в воде и в воздухе. Разве это не благо? Скольких бед мы могли бы избежать, о скольких поступках никогда не пришлось бы жалеть?

Но звезды не открыли мне эти тайны. Взгляни, с чем мне приходилось работать: башня высотой в три сотни шагов и пара шлифованных линз в медном цилиндре, – кивком головы он указал, на предмет, едва заметно блестящий в толще паутины. – Но даже с этим я рассчитал орбиты небесных тел, расчертил карту созвездий и нашел путеводные звезды. Но это был тупик. Как бы простор ночного неба не манил меня, он оставался бесконечно далеким и недосягаемым, я не мог подобраться к нему ни на шаг ближе. Не удивительно, что я оставался глух к звездному шепоту, предрекающему судьбы мира.

Смирившись со своим поражением здесь, я стал искать знаний в других местах. Я слушал ветер, исследовал землю и воду, разбирал живые и мертвые ткани. Я смог выделить и коснуться даже неуловимого духа. Я воскрешал из праха мертвых, чтобы расспросить про потерянные в веках знания. Я убивал живых, чтобы их глазами взглянуть на настоящее. Я презрел смерть и отверг жизнь, которые суть одно и тоже. Но этого также было мало. Я искал то, что связывает воедино каждую сущность в этом мире, нити, плетущие покров судьбы, укрывающий вселенную.

В конце концов, мне это удалось. Ответ на мой вопрос прятался в пустоте великой Бездны. Из нее берет начало все сущее, в нее же оно возвращается, растворяясь без остатка. И я осмелился заглянуть в мерзкую пасть мироздания. Нутро пустоты оказалось липким, как смола, в которой тонут беспечные насекомые. Из Бездны не доносится ни звука, ни проблеска света, но под ее поверхностью скрыто все, что когда-либо было и будет.

Я выбрался, но так и не смог до конца отчиститься от ее прикосновения. Но муки и ужасы познания истины того стоили: судьбы мира открылись предо мной. И тогда я увидел гибель, которая на тот момент только начала пожирать город. Я попытался предупредить и образумить, как я делал это раньше, но никто не пожелал слушать. Все, кто стоял на страже благополучия города, погрязли в пороках и не видели дальше собственного порога.

Тогда я вернулся и заперся в башне. Снаружи бушевали битвы, восстания, голод и мор, но они проходили мимо, точно приливы и штормы, огибающие прибрежные скалы. Иногда кто-нибудь приходил ко мне спросить о грядущей судьбе. Но с тех пор, как началось падение, звезды словно покрылись мутной пленой, а может, сам мир погрузился во мрак, но все судьбы были одинаковы: смерть. Люди гибли на острие меча, в петле виселицы, в агонии яда, в тщетной борьбе с хворью или от голода, который перед кончиной забирает даже душу. Все, кто приходил ко мне, уже были мертвы. Я дарил им быструю смерть, забирая взамен те крохи жизни, что еще теплились в них.

Не прерывая рассказ, звездочет ходил кругами по периметру крохотной комнаты, словно темное солнце неспособное остановить своего движения по небосводу. Наконец, он остановился перед существом, нависая над ним мрачной тенью. Вдруг белые нити, лежащие на полу, резко натянулись и обвились тугим коконом вокруг существа. Звездочет сделал шаг вперед, и его черная мантия распахнулась. К существу потянулись руки с острыми, как когти пальцами, и огромные паучьи лапы, похожие на зазубренные косы жнеца.

– Но ты не такой как другие. Я не вижу ни твоей смерти, ни твоей жизни. Тебя нет в плетении судьбы. Ты ничто и пройдешь сквозь город, как сквозь сон. Давно пора разрушить это мертвенное оцепенение, потому я дам тебе подарок. Только не дергайся, – холодные руки схватили существо за плечи, а паучьи лапы крепко сжали тело. Острые клыки впились в шею. В следующее мгновение кокон ослаб и распался, а звездочет исчез среди плетения паутины. Башню вновь окутала неподвижная тишина.

В эту ночь существо не могло заснуть: от раны на шее по его крови растекалась огненная река, жгучая, как сама жизнь.

Третья Ночь

Рыцарь

 

Существо спустилось по ступеням башни, только когда полуденное солнце загнало ночные тени в промежутки между булыжниками мощеных дорог. Легкий ветер мел пыль и песок по пустым улицам, иногда задевая деревья за голые ветви, отчего казалось, будто вдоль алей и скверов бродят невидимые призраки, горюющие о временах, когда город утопал в ярких цветах и зеленой листве.

Рана на шее существа затянулась, не оставив на коже и следа, но внутри яд все еще жег кровь. Его шаг стал быстрее, а взгляд пустых глаз начал метаться, будто выискивая что-то. Оно больше не кружило бесцельно по улицам и переулкам, теперь его путь каждый раз вел по новой дороге. Не сбавляя шага, существо заглядывало в окна домов, пытаясь разглядеть тайны, спрятанные за тонкой гранью пыльных стекол. Это были бесцельные, хаотичные поиски, будто оно само не знало, что и зачем ищет. Но ядовитый жар гнал его вперед, как если бы в нем впервые проснулось чувство голода или некая жажда. Несколько раз существо замирало у порога ничем непримечательного дома, будто почувствовав в воздухе незнакомый аромат, но спустя мгновение наваждение проходило, и оно шло дальше. Шепот громовых раскатов, что спускался с горы, выстукивал безумный ритм, вторящий спешащей походке существа. За ним по пятам следовала его тень, ставшая спустя два дня как будто четче и плотнее.

Ночь незаметно окутала город. В один миг ее темные щупальца протянулись по улицам, сожрав остатки дневного света. В поисках ночлега существо вошло в замок, выстроенный на склоне мрачной горы. Он приковал взгляд существа, заставив отринуть более близкие укрытия. Замок был больше и величественнее, чем все окружающее строения. Словно в пику всему белокаменному городу, он был сложен из того же темного блестящего камня, что и гора, бросающая тень на белокаменный город у ее подножья. Замок возвышался над окружающими домами и подминал их под себя. Массивное и грубое строение карабкалось вверх и льнуло к горному уступу, точно пытаясь зарыться внутрь скалы. Его угловатый силуэт почти сливался с темной массой монолитного камня, и лишь бездонные провалы окон выдавали его рукотворное происхождение.

Тяжелые двери легко отворились, приглашая существо зайти внутрь. Сразу за порогом во все стороны разбегались тесные коридоры, похожие на гигантские змеиные норы. Из узких, как бойницы, окон, лился тусклый звездный свет. Всю поверхность стен занимали тяжелые светильники, бархатные драпировки, расшитые гобелены и картины в позолоченных резных рамах. В неверном свете звезд изображенные на картинах фигуры расплывались в тенях и неуловимо менялись, превращаясь в гротескных чудовищ, застывших в искаженных позах. А свисающие с потолка полотна ткани колыхались от дуновения сквозняка, превращая вышитые на них сцены в подернутые рябью зыбкие отражения в мутной воде.

Не размышляя, существо выбрало один из коридоров и последовало за током воздуха, уходящим в каменное нутро замка. По пути ему попадались распахнутые настежь двери, за которыми едва угадывались богатые интерьеры комнат. Темнота скрывала детали, оставляя лишь блеск золота и витиеватые силуэты лепнины, темным кружевом расползающейся по стенам и потолку. Иногда за дверным проемом среди роскоши убранства обнаруживались целые горы золотой утвари и украшений, небрежно сваленных прямо на полу. Но попадались и другие комнаты, казавшиеся голыми и пустыми. Там на аккуратных деревянных полках опасно блестели острые клинки и лакированные доспехи. Будто соревнуясь друг с другом, бальные залы и вычурные спальни сменялись оружейными комнатами и складами амуниции.

Наконец коридор вывел существо к протяженной зале, настолько огромной, что ее углы терялись в темноте. Помещение было похоже на внутренности гигантской рыбы, ребра которой заменяли массивные колонны. Раньше этот зал освещался множеством факелов, светильников и жаровен, но все они давно потухли, и на смену свету и теплу из глубин горы пришел недвижимый холод. Пустые, без единого украшения, стены блестели от инея, покрывшего черные камни. Едва существо переступило порог зала, его слабое дыхание обратилось в белый пар.

Посреди зала стоял длинный стол, накрытый для пира. За столом на лавках сидели скелеты в истлевших одеждах и проржавевших латах. Яств не коснулся ни царящий вокруг мертвенный холод, ни тлен времени. Богатые кубки в руках мертвецов были полны рубиново-красным вином, а куски жареного мяса на тарелках сочились жирным соком, будто их только что отрезали от туши, коптящейся над огнем. Ароматы специй, способные свести с ума голодного путника, окутали помещение, но существо прошло мимо, даже не взглянув на заставленный блюдами стол.

В глубине помещения существо отыскало лавку и, примостившись на ней, тут же заснуло.

Его разбудил звук тяжелых шагов. Окованные железом сапоги лязгали по каменным плитам, приближаясь из непроницаемой тьмы, затопившей зал.

– Стой, – едва слышно прошептало существо посиневшими от холода губами. Его голос дрожал. – Кто ты?

Ответа не последовало, а незнакомец даже не замедлил свой шаг. Вскоре из темноты вышла женщина, полностью закованная в броню. Она остановилась на самом краю сумрака, мерцая, точно призрак, колеблющейся между явью и небытием. Реальным казался только тяжелый доспех. Его пластины и щитки были украшены сложным рельефом. Казалось, что они сложены из костей и позвонков, слитых в единые фрагменты доспеха. Эти металлические кости не походили на человеческие или звериные, но в них, как будто, теплилась какая-то извращенная жизнь, делающая доспех более реальным, чем его обладатель.

Женщина приблизилась к столу за которым пировали скелеты и ударила по ним рукой в латной перчатке, смахнув хрупкие остовы, точно пыль. На пол посыпался град костей, породивший грохот, который принялся метаться по залу боем строевого барабана. Когда последний его отзвук умер где-то во тьме, женщина села за стол, и, не произнося ни слова, жестом пригласила существо сесть напротив. Существо безропотно подчинилось. Дойдя до стола и усевшись на лавку, оно вновь обрело свой бесцветный голос.

– Что это за место? – спросило оно.

– Это фамильное поместье знатного рода, некогда бывшего опорой города, – ее хриплый голос был похож на скрежет мельничьих жерновов. Звуки с трудом вырывались из горла, но с каждым произнесенным словом речь рыцаря становилась легче и быстрее, как река, взламывающая лед по весне.

Одна половина лица женщины была молода и красива. Светлые, как утренний свет, волосы свободно ниспадали на плечи, а нежная кожа светилась мягким румянцем. Она была бы прекрасна, как молодое деревце, если бы не другая половина лица, представляющая собой голый череп, скалящийся в жуткой ухмылке. Отбеленные временем кости отвратительно сияли в темноте, а открытая плоть внутри глазницы, походила на кусок красноватого льда. Кожа и мышцы живой половины были натянуты на череп, как края походной палатки.

Существо скользило пустым и невыразительным взглядом по страшному лику, будто не видя его. Рыцарь же изучала своего гостя придирчиво и внимательно. И хотя ее глаза покрывала ледяная корка, отчего они казались слепыми, в одном ее взгляде было больше жизни, чем во всем существе напротив нее.

– Что случилось с тобой?

– Во времена, когда солнце было жарче огня и мягче материнских объятий, а легкое дуновение ветра уносило прочь все заботы, я только начала свой жизненный путь и была свободна, как птица, что летит высоко в небе.

Люди – заложники своей судьбы, которая им вручается при рождении. Свободы у сына сапожника не больше, чем у наследницы знатного рода. Жизнь лепит из них тех, кем им суждено стать, ведет их по дороге, которая неизменно заканчивается в чреве червя. Лишь иллюзия свободы, тонкая, как мыльный пузырь, позволяет сохранить разум на этой прогулке.

Мой пузырь иллюзий лопнул в детстве. Однажды я увидела всю свою грядущую судьбу. Это видение было чище и ярче, чем предсказания звездочетов из башни, или гадание храмовых жрецов. За одно мгновение семья, учителя и няньки слепили из меня настоящую леди: умную, хитрую и очаровательную. Я блистала при дворе, плела интриги, тайно и открыто управляла жизнью города в совете, на моих пальцах балансировали силы знатных родов, торговля текла через мои руки, и даже правитель прислушивался к моим советам. Я вышла замуж, вступив в брак по расчету, и этот союз искоренил давнюю вражду и принес городу стабильность. У меня были дети и внуки. Их лица мельтешили, росли и менялись у меня перед глазами, словно капли молока в чае, так что я не могла их запомнить. Меня всегда окружали люди, готовые мне угодить или подсыпать яд в кубок. Я состарилась, держа под подушкой кинжал. А потом пришла немощь, чернота, пожирающая мысли, близкое дыхание склепа, холодящее затылок, и боль, скрадывающая цвета окружающего мира. Время тянулось, словно деготь, вся моя предыдущая жизнь могла повториться трижды, прежде чем могила, наконец, не взяла меня.

После этого видения я сбежала из дома и стала скитаться, примеряя на себя чужие судьбы, как поношенную одежду. Я вобрала в себя весь город: от попрошайки до гончара, от купца до служки в храме, от стражника до прислуги вельможи. Я прожила множество жизней, но все они были лишь узкими тропами, зажатыми между отвесных стен, одна из которых зовется необходимостью, а другая – обществом. Даже изгой должен подчиняться правилам общества, где для каждого уже уготовано свое место.

Поняв эту истину, я вернулась в свой дом, но вместо того чтобы ступить на дорогу, избранную для меня семьей, я облачилась в доспех и взяла в руки меч. Я отправилась на войну, которая давно назревала и лишь ждала того, кто открыто поднимет меч на затаившегося врага. Годы прошли в скитаниях в свете походных костров. Вороны черным шлейфом тянулись за нами, затмевая небо. Там, куда мы приходили, кровь текла по водостокам, а тела устилали улицы. Громче криков был лишь стук сердца в висках и протяжная нота боевого рога. Лишь когда враг был истреблен, мы вернулись домой.

Город уже был охвачен волнениями. Голод и гнев превращали людей в животных, а те, кто сохранил хоть толику власти, этим пользовались, чтобы еще больше возвысить себя. Хуже всех был тот, кого в прошлой жизни мне пророчили в мужья. Конфликт между нашими домами разрывал город на части и толкал его в пропасть. Совет был парализован и не мог справиться с беспорядками и подступающим голодом. Все выдвигаемые решения тонули в бесконечных спорах, и никогда не переходили к делу. Совет из места мудрости превратился в арену для политической борьбы. Даже мое возвращение ничего не изменило: мой враг лишь посмеялся надо мной и сказал, что ситуация изменится только если один из домов прекратит свое существование, или я выйду за него замуж.

Я взяла его замок штурмом. Он был хорошим бойцом, лучшим, кого я встречала. Он ранил меня, но, в конце концов, его голова оказалась на пике. К несчастью, его смерть ничего не решила. Город уже пал. Все рухнуло, и небо заволокли тучи.

Возвращаясь в свое поместье, я несла в себе семя смерти. Рана загноилась, и вновь я ощутила мертвенный холод, разливающийся по жилам, и серую пелену, наползающую на сознание. Судьба все равно привела меня к концу пути, с которого я так хотела свернуть. Тогда я обратилась к Бездне, которую столько раз видела за порогом смерти. Я нырнула в ее черноту, так и не переступив черту, отделяющую вечность от бытия.

Я наблюдала за гибелью города и ничего не могла сделать. Он разлагался, как гниющий труп. Мор стал лишь избавлением от ужаса, творящегося на улицах. Люди, которые иногда приходили сюда, были похожи на мерзких крыс, рыскающих по углам в поисках объедков и теплого местечка. Я убивала их до тех пор, пока не осталось никого, и город не забылся сном.

Во время рассказа, рыцарь и существо сидели неподвижно, напоминая причудливые отражения друг друга в расчерченном инеем зеркале. Рыцарь не дышала, а дыхание существа стало невидимым и холодным, как окружающий воздух. Они были словно застывшие ледяные статуи. Наконец, после того как прозрачная тишина успела забраться в каждый закоулок замка, рыцарь заговорила вновь:

– Я хотела бы стать тобой. Без прошлого и будущего. Ни с чем не связанной, пустой, и потому свободной. Если бы можно было отнять пустоту, я так и поступила бы, – неожиданно, она взяла в руки бокал вина и подалась вперед. Как двойник из зазеркалья существо повторило ее движение. Они были так близко, что почти касались друг друга лбами. Они ударились кубками, расплескав вино по столу, а после выпили его до последней капли. – За тебя!

Холодное, как горная река, вино обожгло горло и терпкой волной растеклось по венам, на мгновение остановив кровь и выбив дыхание. Существо задрожало и повалилось на скамейку. Оно обхватило себя руками в попытке согреться. Мир закружился и помутнел. Он растворился в мареве, через мгновение обернувшееся темнотой. Не осталось ничего, кроме вкуса вина на языке и губах: смёрзшиеся, слитые воедино горечь и сладость, как жизнь и смерть.

 

Четвертая Ночь

Дева

 

Существо покинуло обсидиановый замок задолго до рассвета. Воздух был чист и прозрачен, а стены зданий сверкали от росы. Казалось, что все вокруг сделано из тонких кристаллов, хрупких, как стекло – только тронь и во все стороны разбегутся трещины. Существо бесцельно слонялось по улицам, залитым тьмой и присыпанным звездой пылью. Еще одна тень, потерявшаяся в лабиринте мертвого города.

Бледное и холодное, как болотный огонек, солнце поднялось над горизонтом. Его жара едва хватило, чтобы прогреть ночной воздух. Но едва алый свет зари коснулся существа, оно замерло, вбирая крохи тепла бледной кожей, как ящерица после зимней спячки. В его бесцветных глазах солнечный свет распадался на мечущиеся искорки и растворялся без остатка. Существо отряхнуло владевшее им отчуждение и твердым шагом направилось по улочкам города. Оно уверено сворачивало на перекрестках и безошибочно ныряло в переулки, срезая дорогу. Что-то тянуло его к цели, скрытой в глубине города.

Постепенно здания, мимо которых проходило существо, стали меняться. Все чаще попадались вычурные колоннады, арки, обрамленные каменным кружевом и яркие фасады, украшенные барельефами и цветочными орнаментами. Танцующие и облаченные в маски статуи украшали многочисленные площади. От главного русла улиц расходились ветвящиеся аллеи, некогда тенистые и благоухающие, но теперь лишь тянущие голые кроны к хмурому небу. Все явственнее становился бледно-розовый оттенок, проступающий в камне, из которого были сложены здания. Едва заметная сеть красных прожилок пронизывала его, придавая сходство с подводным кораллом, но на фоне мертвых деревьев и пустынных улиц этот нежный окрас напоминал не цвет распустившейся вишни, а нездоровый румянец на щеках больного.

Не глядя ни на что вокруг, существо направилось вглубь алого квартала. Там оно остановилось у здания, к которому сходились все окрестные дороги и тропинки. Яркое, приметное и изящное, оно представляло собой все, что старались воплотить другие строения. Плавные линии вились по фасаду, переходя по карнизам и ажурным балконам. Они создавали легкий силуэт, чем-то неуловимо напоминающий гибкую девушку, кружащуюся в танце. Стены были густо увиты плетистой розой. Цветы и листья давным-давно увяли, оставив после себя только переплетения шипастых стеблей, больше похожих на заросли терновника. В редких просветах между сухими плетьми проступал розовый камень, точно нежная плоть, стянутая веревками.

Солнце только начало клониться к горизонту и наливаться тьмой, когда существо переступило порог дома. Закатный свет лился сквозь высокие окна, окрашивая все вокруг в кроваво-красные тона, даже тени имели здесь бордовые отблески. Несколько мгновений существо стояло в нерешительности, не зная, куда направиться дальше. Вдруг тишину нарушил томный вздох, слабым эхом пришедший из глубины коридора. Существо бросилось на этот звук и вбежало в огромный зал. Одну его сторону полностью занимала театральная сцена, на которой прелой кучей лежал истлевший, выцветший занавес. Из-за кулис в партер наползал густой сумрак, он обвивал ряды кресел, заполняя их ужасными призраками, лишь смутно похожими на людей.

Стон повторился и вместе с ним, застонал весь дом: заскрипели половицы, вздрогнули хрустальные бусины на люстрах, заколыхались невесомые занавески. Существо последовало за звуком и оказалось в комнате с зеркальными стенами. Их серебряную гладь покрывала густая сеть трещин. На исполосованным глубокими царапинами лакированном полу валялись осколки, в которых отражался бесконечно повторяясь разбитый вдребезги мир.

Следующий вздох жарким дуновением окутал существо. Он привел его в спальню, где на широкой постели комом лежали измятые белые простыни, на которых алело пятно, оставленное вином или кровью.

Так, следуя за таинственным голосом, существо шло по запутанному лабиринту расцвеченных закатом комнат. С каждым переходом мир вокруг все больше погружался во тьму. Солнечный свет стремительно угасал, и вместе с ним исчезала и реальность. Предметы растворялись в тенях, превращая комнаты в странные платформы, парящие посреди черноты. Под этим покровом красноватого сумрака угадывалось какое-то движение, будто клубок тесно переплетенных змей извивается под тонким шелком. Когда раздавался очередной сладострастный стон, змеи во тьме вздрагивали и напрягались, что можно было увидеть плоть, нераздельно сплетенную в тугие узлы.

Вскоре не осталось ничего кроме дверных проемов, ведущих к одиноким островкам посреди бесконечного колышущегося мрака. Иногда из ниоткуда доносились голоса, крики, гнусный смех или отчаянный плачь. Иногда в обглоданных чернотой комнатах встречались предметы, напоминающие декорации, оставшиеся после жуткого спектакля. Пустые клетки, в которых было бы тесно даже собаке. Крюки и петли, свисающие с потолка. Окровавленные орудия пытки, брошенные на прикроватном столике. Грязный угол с гнилой соломой, на которой разбросана шелковая одежда. Но существо не обращало внимания ни на сцены, пронизанные чужой болью и страданием, ни на безумные возгласы – оно целеустремленно преследовало ускользающий от него голос.

Погас последний луч солнца, и тьма полностью окутала дом. Исчезли двери и окна, не осталось ничего, кроме трущихся друг о друга змеиных тел, напряженных и влажных. Очередной стон пронзил тьму нестерпимой дрожью. Несколько мгновений он бился, как выброшенная на берег рыба, а потом безвольно опал, как распутанный узел. Перед существом предстала обнаженная девушка, парящая посреди ожившего мрака. Темнота струилась по ее нежной белой, как мрамор, коже, обвивалась вокруг лодыжек, скользила вверх по бедру и дальше… Она целовала ее в томно подрагивающие веки, в алые губы и текла по небу, словно пьянящее вино. Темнота ласкала девушку и одновременно обвивала тугими путами. Лишь спустя мгновение, стало понятно, что девушка сама является источником расползающейся вокруг нее темноты. Ее затылок вытягивался, образуя подобие длинного хвоста, который постепенно чернел и, в конце концов, терялся в массе извивающегося мрака.

– Кто ты? – спросило существо. Его тихий, безжизненный голос ударил громом по томной тишине этого места.

– Некогда я была танцовщицей и певицей, чьим искусством восхищался весь город, – Нехотя произнесла она, приоткрыв затуманенные наслаждением глаза. Ее речь была преисполнена истомой, а голос казался слаще цветочного нектара. Едва ответив на вопрос, она вновь закрыла глаза, а черные плети заструились по бархатной коже.

– Что произошло с тобой? – вопрос существа заставил темноту задрожать и отступить перед силой, таящейся в его голосе, похожем на предрассветные клочья тумана.

– Во времена, когда птицы пели, восхваляя солнечный свет и ночную прохладу, когда даже в движении цветов можно было обнаружить прекрасный медленный танец, длящийся дни напролет, я была чиста, как морской бриз. Когда я выходила на сцену, время замирало, чтобы полюбоваться моим танцем, а мои песни очаровывали даже ветер. В моих руках была душа города, она откликалась на мои движения и слушала мой голос. Я вдохновляла музыкантов и художников, и разжигала благородный огонь в сердцах мужчин и женщин. Я была неприкосновенна, как священный огонь. Годы шли мимо меня, не оставляя своих отпечатков ни на лице, ни в памяти. Я была счастлива, и дни сливались в неиссякаемый поток, сотканный из света, звонкого смеха и прекрасной музыки. Этот дом был храмом, построенным в честь искусства, и в его стенах восхваляли саму жизнь, безмятежную и радостную. Такой она и была когда-то.

Не знаю, когда все изменилось, но в какой-то момент улыбки зрителей стали тусклыми, а в их смех прокралась злая насмешка. Свет начал увядать. Распалась гармония, которая связывала песни, танцы и людские сердца. Изменился мир по ту сторону занавеса.

Не могу сказать, что пришло первым: ранние признаки упадка или смутное желание, поселившееся в моей груди. Кажется, они появились одновременно. Невысказанное желание заполнило ночи и проникло в дневные мысли. Чужеродное тело, которое одним своим присутствием выводит из равновесия. Этим оно напоминало соринку, попавшую в створки раковины. И подобно все той же незрелой жемчужине, со временем покрывающейся все новыми слоями перламутра, оно тоже росло, вытесняя все остальное. Я перестала петь, потому что не могла больше влиться в поток мелодии. Я перестала танцевать, потому что желание сделало мои движения порывистыми и грубыми. Меня это не заботило, имел значение только огонь, опаляющий мою душу.

Я обнаружила, что убийство животных приносит небольшое облегчение. Началось все с докучливых мух и комаров, которых в то время развелось слишком много. Но чем больше было животное, тем сильнее наслаждение, таящееся в его страданиях и смерти. Меня пугало это открытие, и в тоже время, мой собственный страх лишь подпитывал жестокое любопытство.

Пытаясь укрыться от него, я делила свою постель с незнакомцами. Жаркие объятия мужчин и страстные вздохи женщин помогали забыться ночью, а поутру их лица бесследно исчезали из памяти, как ночной туман исчезает с приходом зари. Не люди, а лишь безликие тени. Убить одного из них было не сложнее, чем свернуть голову птице. Но быстрое убийство приносило лишь краткое удовлетворение. Растягивая их страдания, я продлевала свой экстаз. Муки тела ничем не отличаются от мук души, но послание можно длить до тех пор, пока разум продолжает цепляться за жизнь. Вскоре в моих глазах они превратились в истекающих кровью кукол. Неодушевленные предметы, рыдающие над осколками собственных судеб.

Поражённый войной и голодом, город подпитывал мое желание человеческими жизнями, и оно безмерно разрасталось, подобно лесному пожару. В конце концов все смешалось: чужая боль и душевные страдания, телесное наслаждение и чувство власти. Исчезли любые границы, отделяющие понятия и вещи друг от друга. А где нет границ, там открывается дорога к Бездне. В высшие моменты наслаждения я проваливалась туда, забывая о себе, растворяясь в жаркой, как кровь, тьме. Потому, когда открылся путь, я бросилась вниз, не задумываясь.

В Бездне я переродилась, став единой со своим желанием. Я продолжала завлекать людей. Некоторых я убивала, выпивая их боль и экстаз, словно вино. Других я отпускала, и они несли в себе мор – мой подарок и избавление, погрязшему в пороках городу.

Под конец рассказа глаза Девы были широко открыты. Она внимательно рассматривала существо, а на ее лице играла насмешливая ухмылка.

– Но кому я это рассказываю? Тебе не понять меня. Тебе не известно желание, ты не знаешь наслаждения. В твоей душе пустота. Жар и холод страстей пропадают там, не оставляя и следа, – Дева подалась вперед, почти нависая над существом. – Ты ждешь от меня благословения, как от всех прочих? Но мне плевать на тебя и на город, за стенами этого дома. Убирайся пока я не…

Существо стояло не шелохнувшись, без выражения вглядываясь в искаженное издевкой лицо Девы. Вдруг существо выбросило вперед руку и схватило девушку за шею. Мертвенно-бледные пальцы сжимали розовую плоть, оставляя на ней черные отметины кровоподтеков. Оно притянуло Деву к себе. Она попыталась вырваться, но щупальца тьмы обернулись против своей хозяйки и обвились вокруг ее запястий и лодыжек. Распятая, как на дыбе, Дева кричала и извивалась, но существо крепко держало ее за горло. Второй рукой оно медленно начинало ласкать обнаженное бедро…

Пятая ночь

Защитник

 

В мутном от серой дымки воздухе циклопический силуэт черной горы возвышался зловещей тенью. Хмурые облака, обычно клубящиеся у вершины, в этот день спустились к самому подножью, смазав угловатые очертания скал и уступов. Гора нависала над городом, словно серобородый великан, склонившийся над муравейником. Ветер, гонящий вниз по склонам клочья тумана, был его дыханием, а рокот непрекращающейся вокруг островерхого пика грозы, походил на скрежет зубов.

Существо вышло из дома, обвитого мертвой лозой, и шагнуло в молочную пену, колыхающуюся у крыльца, словно воды вышедшей из берегов реки. В этом вязком мареве все звуки становились тише и мягче, превращаясь во вкрадчивый шепот. Существо шло по безлюдным улицам неспешно, как будто прогуливаясь. Его путь пролегал среди алей и парков, где на ветвях деревьев вместо зеленых крон лежали белые охапки стекающей вниз мглы. Бледная кожа существа, почти сливалась с хлопьями тумана, точно сама его плоть – не более чем напитанный влагой воздух.

Поддернутое мутной вуалью солнце слабо светило с небосвода. Оно порождало серые тени, которые размытыми пятнами ложились на землю. Под дымчатым покровом они скользили вдоль стен, заглядывали в окна и беззвучно переговаривались между собой. Город казался эфемерным миражом, готовым растаять от малейшего дуновения ветра. Существо двигалось сквозь это наваждение, блуждая между бесплотными призраками, в которые превратились дворцы и храмы.

Поначалу существо бродило без всякой цели, погрузившись в собственные пустые мысли, но постепенно его движения стали осторожны, а из глаз исчезло отрешенное выражение. Иногда оно резко оборачивалось, стараясь поймать взглядом размытую тень, скользнувшую под покровом тумана. Оно напряженно вслушивалось в ватную тишину, через которую порой прорывались звуки крадущихся шагов какого-то зверя, чьи тяжелые когти царапали о булыжники мостовой. Существо напряженно вздрагивало от каждого шороха и оглядывалось через плечо. Но у него за спиной простиралась лишь непроницаемая белая дымка, которая смыкалась за ним, словно волны позади корабля. Зверь не приближался к нему, но и не отходил далеко, иногда оглашая округу злобным рыком или скрежетом когтей по камню. Зверь бесследно растворялся в белесой мгле, словно он сам был ее частью, и только его хриплое дыхание оставляло в толще тумана причудливые узоры, похожие на застывшие в воздухе маски. Таинственная тварь вела существо через город, как пастушья собака ведет к стаду заблудшую в горах овцу. Стоило существу свернуть не на ту улицу, как тишину разрывал яростный рев, а если оно не поворачивало назад, то невидимая тварь, кутаясь в туманную шаль, щелкала челюстями у самого его уха.

Незаметно для глаза тусклый день сменился прокравшейся в город беззвёздной ночью. Клубы тумана слабо сияли, будто излучая накопленный за день скудный свет. В этом призрачном свечении дома казались тенями, между которыми разлилась сверкающая река.

Подгоняемое злобным рычанием, существо вышло к величественному зданию. Его опоясывала строгая колоннада, сквозь которую, словно через речные пороги, сочились светящиеся потоки тумана. Каждую колонну украшало изображение равновесных весов и скрещенных под ними мечей. Существо поднялось по ступеням к центральному входу. Массивные двери были сорваны с петель и лежали на полу. Железные пластины, которыми были обиты створки, были изодраны, как старая тряпка. У порога витал тяжелый желчный запах.

Когда существо вошло внутрь, щупальца тумана потянулись к нему, ластясь об ноги, будто домашние кошки. В призрачном сиянии из мрака проступали очертания предметов, запятнанные густыми тенями. Вдоль голых стен просторного помещения валялись ржавые мечи и изъеденные временем доспехи, присыпанные отвалившейся штукатуркой. По всем поверхностям тянулась сеть трещин, уходящих глубоко в каменную кладку. Выложенный мраморной плиткой пол был устлан мягким покровом сгнивших опилок и праха. Повсюду виднелись человеческие остовы, ощетинившиеся острыми обломками белых костей, разломанных, словно сухой хворост. Под пристальными взглядами проломленных черепов, существо уверенно пересекло зал и отыскало незаметную дверь, за которой обнаружился проход в подземелье.

Существо спустилось вниз по узкой лестнице. Тесный коридор вел в темноту, которая слабо колыхалась в тусклом свете разлившейся под ногами мглы. Низкий потолок, крошащиеся земляные стены и прелый запах разлагающихся листьев напоминали о зверином лазе. По обе стороны туннеля тянулись ряды тяжелых дверей, за которыми клубилась плотная, как грозовое облако, тьма. Свет не решался прикоснуться к ней, потому за порогом камер простиралась бездонная чернильная пропасть, из которой, словно из выгребной ямы, поднимался смрад крови и нечистот. Кое-где на внутренней стороне дверей можно было увидеть следы ногтей, которые оставили обезумевшие узники, царапавшие свои темницы в безнадежных попытках выбраться на свободу.

Тот коридор привел в комнату, с черным от золы и пепла полом. В центре стоял большой, размером с человека, стол, по его краям свисали крепкие кожаные ремни. Рядом находились потухшие жаровни, из которых до сих пор торчали щипцы для углей, а на краю стола ржавели разнообразные орудия пыток. От впитавшейся в древесину крови столешница покрылась темно-красными разводами. В воздухе висел густой запах страха, навсегда въевшийся в земляные стены. От  него кружилась голова, и было тяжело дышать.

Будто находясь в трансе и повинуясь чужой воле, существо нетвердой рукой очертило вокруг себя круг, по внутренней стороне покрытый сложными рисунками и замысловатыми письменами. Оно село, поджав под себя ноги, сложило руки на коленях, закрыло глаза и принялось терпеливо ждать. За время ожидания туман поднялся и стал обвивать стены тонкими щупальцами. Постепенно он становился гуще и плотнее. Он будто впитывал в себя осевший на полу пепел. Все отчетливее в воздухе чувствовался запах гари. В конец концов туман превратился в дым, заполнивший до краев всю комнату, но не осмелившийся пересечь черту магического барьера.

В коридоре послышалось шумное дыхание зверя. Он не таился, гордо вышагивая в своих владениях. Скрежет, трущихся друг о друга, костей сопровождал каждое его движение. Он появился в дверном проеме белым размытым пятном, затянутым пепельной пеленой. Дым струился по его коже и обволакивал ее, точно покрывало. С утробным рыком тварь кинулась на существо, но отскочила, так и не переступив очерченного на земле круга. Вместе с ней отпрянул и клубящийся дым, на мгновение обнажив белое полотно, в которое с головой куталась тварь. Из-под ткани торчал только яростно извивающийся костяной хвост. Острое, как лезвие кинжала, жало било по мощеному полу, высекая искры.

Существо не обратило внимания ни на появление зверя, ни на его нападение. Замерев однажды в центре магического круга, оно больше не шевелилось. Его грудь едва вздымалась, а слабое дыхание не могло даже всколыхнуть воздух. Тварь же металась во мгле, разъяренно рыча и щелкая хвостом, ужасными ударами рассекая густой дым. Выскакивая из сумрака, зверь останавливался перед самым краем круга, не в силах преодолеть его. Белое полотно скрывало его силуэт, так что он походил на закутанного в саван мертвеца. Его гнилое дыхание касалось бледной кожи существа и ерошило бесцветные волосы.

– Кто ты? – наконец спросило существо, так и не взглянув на тварь.

– Когда-то я был защитником города, и люди приходили ко мне в поисках справедливости, – пролаяла тварь, глотая слоги и скрежеща зубами. Едва отзвучало последнее слово, зверь вновь кинулся в атаку. Тварь повисла в воздухе, напирая всем телом на невидимый барьер, она рычала и брызгала едкой слюной, которая с шипением пузырилась на стенах. Белое покрывало сползло на бок, открыв ужасную морду. На месте глаз и носа белела гладкая, как панцирь гигантского насекомого, кость. Жадный провал пасти ощетинился кривыми клыками, а длинный язык ворочался в глотке, как склизкий червь.

– Что произошло с тобой? – казалось, что тихий вопрос существа потерялся в безумном вое и оглушительном лязге щелкающих челюстей. Но когда слова были произнесены, зверь в одно мгновение умолк и отступил назад под покров дыма, на ходу когтистой лапой натягивая на голову белоснежную ткань. Несколько минут тварь утробно рычала, сопротивляясь вопросу или прочищая горло. Когда она заговорила, слова вырывалась из горла с диким лаем, но постепенно ее речь стала более плавной, а низкий, как рев водопада, голос перестал клокотать.

– Во времена, когда мрачные тени не осмеливались коснуться сияющих стен, а под тенистой сенью цветущих садов обитало умиротворение, в моей душе царил покой, безбрежный, как воды Нефритового моря.

Мои двери были открыты для просителей и днем и ночью, но мой порог переступали редко. Ко мне приходили решать споры, делить наследство, прокладывать границы и устанавливать порядок. Порой от меня просили совета, и лишь изредка требовали возмездия. Мой долг был легок и радостен: людские сердца были открыты и чисты, и даже сложные решения после раздумий становились ясны, как безоблачное небо. Мечи и доспехи чаще пылились в арсеналах, чем блестели на солнце. Мимо моих окон люди проходили не таясь, и обращались за моей помощью без раздумий или страха. Я был садовником в прекрасном саду, где каждый цветок и каждая ветка росли в гармонии, и я лишь следил, чтобы всем хватало света и влаги. Порой ветер мог принести сорное семя, но оно настолько выделялось среди окружения, что найти его не составляло труда.

Все менялось постепенно: росло количество споров, а людские жалобы наполнялись злобой. Ночную тьму не могли разогнать зажженные на улицах фонари и выставленная стража. Эти перемены невозможно было уловить разумом, но сам воздух стал пахнуть тревогой, словно где-то зацвел ядовитый цветок, отравляющий мысли.

Потом была объявлена война, и я принялся собирать армию. Каждый чувствовал нарастающий упадок, и винил в том врага. В одно мгновение на улицы города выплеснулась копившиеся в сердцах злоба и страх. Они были настолько естественны, что я не заметил, как окунулся в этот поток, который в том числе брал исток и из моей груди. Под мои знамена стекались толпы людей, которые никогда не держали в руках оружия, но в их глазах горел темный огонь. Кузнецы днем и ночью ковали клинки и доспехи, пока рекруты остервенело тренировались с деревянными мечами. Всего за несколько месяцев у стен города из ничего выросла огромная армия, клокочущая, словно раскаленное масло. Я повел ее в бой.

Время перетерлось в пыль меж жерновов бесконечных сражений. Нас всех омыла кровь, и закалил огонь пожаров, что за ночь съедали целые города. Под нашими ногами земля чернела и покрывалась пеплом. Вороны пировали с нами за соседним столом. Я вел армию от победы к победе до тех пор, пока ненавистный враг не был повержен, и само его имя предано забвению.

Когда мы вернулись в город, там уже царили голод и смута. Люди убивали друг друга ради еды и ради забавы. Справедливость и порядок, которые я так бережно хранил долгие годы, были забыты. Пока я полол чужое поле, сорняки буйно проросли в моем саду.

Я принялся карать преступников. Легион в белых плащах патрулировал город, ревностно следя за порядком. Но, казалось, что легче отыскать золотую монету посреди рыночной площади, чем встретить невиновного человека. У каждого за душой, таилась тьма. Стоило лишь взглянуть чуть пристальнее и убрать маску, тогда вместо человека перед тобой представало чудовище, способное возлечь с дочерью или ради трубки забвения убить собственную мать. Я преследовал, допрашивал, пытал и карал – все лишь бы очистить город, от затопившей его скверны. Городские стены ощетинились пикам с насажанными на них головами, а деревья гнулись от висельников, свисающих с их ветвей. Но преступников не становилось меньше, напротив их число только росло. Я видел, как страх поселился в людских сердцах, но страх лишь свидетельствовал о виновности. Даже среди легиона тьма пустила мерзкие корни. На всех городских площадях запылали костры, на которых пылали воры, насильники и убийцы, но даже свет священного пламени не отвратил людей от греха. Лишь когда улицы опустели, а на ветвях и крышах взгромоздись сытые вороны, я обнаружил, что остался один.

За время рассказа дым рассеялся на столько, что сквозь него отчетливо виднелась забившаяся в угол тварь. Ткань сползла с нее и развернулась на полу, так что стала видна та же эмблема, что украшала колоны у входа. Равновесные весы и скрещенные мечи. Все тело твари напоминало обнаженную рану. Мощные белые кости покрывали его, точно броня, где в сочленениях виднелось кровоточащая плоть. В открытой, словно разбитая бочка, грудной клетке, среди вывернутых ребер, стучало обнаженное сердце. Тварь скребла изогнутыми когтями по своим бокам, а из ран на пол сочилась темная кровь. Сквозь стиснутые от боли и гнева зубы вновь стало подниматься злое рычание.

В тот момент, когда существо открыло глаза, тварь кинулась на него. Когтистые лапы разорвали тонкую черту магического круга, а острые клыки сомкнулись на беззащитном горле…

 

Шестая ночь

Министр

 

Над поверхностью облачной дымки, затопившей весь город, возвышались только черепичные крыши и тонкие, как копья, башни. Казалось, что белая мгла незыблема, и вскоре весь мир растворится в ней, точно в желудочном соке исполинского чудовища. Но в утренних сумерках поднялся сухой ветер и за один миг разогнал плотный туман, как будто он был только наваждением бредового разума. Под лучами восходящего солнца растаяли последние остатки мглы, затаившиеся в мертвых садах и крохотных двориках. Как напоминание о прошедшей ночи остались лишь капли росы, сверкающей в свете зари россыпью драгоценных камней.

Без защиты ватного покрова вязкая тишина отвердела и разбилась на множество осколков. Через открывшиеся бреши просачивался вкрадчивый рокот горы. Он проникал глубоко в кости и камни, становясь основой и неотъемлемой частью каждого звука, раздающегося в городе. Из его монотонного гула прорастали натужные скрипы сухих ветвей, тихий шелест песка, скребущего о мостовую, завывания неустанного ветра и металлический скрежет заржавевших флюгеров.

Как только с улиц исчезла холодная дымка тумана, а взошедшее солнце возвестило о начале нового дня, укрывшаяся внутри здания с колоннадой тьма сгустилась позади зияющего, как беззубая пасть, дверного проема и вытолкнула из себя размытую фигуру. Существо сделало несколько неуверенных шагов и остановилось, потеряно оглядываясь по сторонам. Кривые клыки и острые когти кошмарной твари не оставили на нем ни царапины. Его белесую плоть не рассекали ужасные раны, а в мутных глазах вместо животного ужаса застыла бездонная пустота. Сбросив оцепенение, оно быстро спустилось по мраморным ступеням и уверенно зашагало по безлюдному городу, будто оно было его полноправным хозяином.

Ветер, разогнавший мглу, продолжал набирать силу, а вместе с ним крепчал неуловимый пряный запах специй, окутавший весь город. От него кружилась голова, а мысли наливались тяжелой дремотой. Этот дурманящий аромат был родом из пустыни, скрытой за горизонтом. Вместе с ним ветер принес иссушающий жар, желтый песок и гнев самума. Под завывания разразившейся песчаной бури на площадях танцевали недолговечные смерчи, а над крышами домов кружили пыльные облака, бьющиеся о белые стены башен и собирающиеся вновь, как стаи заблудившихся птиц. Песок колотил по окнам, царапал кожу раскаленными иглами и оседал на языке сухой коростой. От поднятого с земли праха воздух помутнел, точно старое стекло, сквозь которое все дворцы и храмы казались застывшими на мгновение причудливыми завихрениями ветра – пройдет миг и от них не останется и следа.

Прикрывая рукой глаза и рот, существо упорно пробиралось вперед сквозь противостоящий ему яростный ветер. Носящаяся в воздухе пыль ослепляла его и душила, сжимая горло, словно петля виселицы. Каждый шаг давался ему ценой усилий, больших, чем могли выдержать его вялые мышцы. Потому, в конце концов, существо упало посреди улицы и уже не смогло подняться на ноги. Ветер немедленно начал засыпать неподвижное тело песком.

Проходящие сквозь бурю солнечные лучи окрашивались во всевозможные оттенки красного и желтого, переливающиеся и переплетающиеся при каждом движении воздуха, подобно цветным стеклам в калейдоскопе. Постепенно кроваво-красный цвет вытеснил все остальные. В наступивших сумерках разлитая в воздухе кровь загустела и налилась тьмой.

Ветер переменил направление и одним мощным порывом смахнул вершину кургана, который засыпал существо. Раз от раза он налетал на застывшее без движения тело, пока не заставил существо пошевелиться, а потом ползти. Тогда он стал настойчиво подталкивать его в сторону дворца, который сверкал золотом даже сквозь песчаную бурю. Из-за наносов дверь невзрачной длинной пристройки приоткрылась узкой щелью, в которую едва пролезла бы кошка. Но существо протиснулось внутрь, будто в его теле не было ни единой кости.

Дверь вела в складское помещение, до потолка заставленное разнообразными товарами. Кругом лежал толстый слой пыли, словно огромный холст рыхлой серой ткани накрыл все общей пеленой, скрывая истинные очертания предметов. Ящики, тюки и бочки беспорядочно громоздились друг на друге, сливаясь в темноте в сплошную бурую массу, напоминающую отвесные склоны каньона. Узкая тропа змеилась по дну этого ущелья, иногда карабкаясь по преградившим путь завалам.

Существо подволакивало ноги, поднимая в воздух тяжелые клубы пыли. Иногда оно опиралось на выступающие из общей кучи ящики и мешки. Под его весом рассохшиеся доски ломались и обращались труху, а ветхая холстина рвалась, как тонкая паутина. Чаще всего внутри оказывался истлевший прах каких-то продуктов, от которых остались лишь сморщенные косточки или почерневшие зерна крупы напополам с мертвыми личинками и жуками. Казалось, что огромный склад целиком завален испортившейся от времени пищей, но иногда среди бочек для солонины и мешков с зерном попадались наспех перевязанные тюки с одеждой или сваленные на пол драгоценности, как будто кто-то выкинул ненужные вещи. В кучах мятой ткани можно было разобрать мужские и женские платья, украшенные золотой и серебряной вышивкой, рядом с ними лежали и простые рубахи.

В конце тропинки находилась дверь, ведущая во внутренние помещения дворца. Из-за беснующейся на улице бури свет почти не проникал в высокие окна. Кругом царил густой мрак, в котором белесыми пятнами проступали мраморные стены и витые перила широкой лестницы. Алебастровые скульптуры и светильники слабо белели в темноте, парящими в воздухе сгустками затухающего света. Картины на стенах представлялись провалами в неподвижную тьму обрамленными в золоченные рамы.

Вдруг воздух всколыхнулся и принес из глубины здания тот же запах специй, что чувствовался в дыхании песчаной бури. Но здесь он был гораздо сильнее и насыщеннее. Существо двинулось вслед за ним, беспомощно шаря руками в темноте. Оно поднялось по широкой лестнице и попало в запутанный лабиринт коридоров и комнат. Обитые бархатным сукном ответвления расползались в разные стороны, словно прогрызенные ходы в червивом яблоке. Существо двинулось наугад по одному из них, но вскоре на его пути встала преграда твердая и теплая, как песчаник на солнце. Ее поверхность была шершавой, испещрённой множеством царапин и рытвин. Камень плотно прилегал к стенам и потолку коридора, и существо повернуло назад в попытке найти обход. Но спустя несколько поворотов вновь наткнулось на похожее препятствие, только в этот раз на неровной поверхности песчаника проступал силуэт человека, застывшего в неестественной, болезненной позе. Так существо бродило по бархатному лабиринту, раз от раза натыкаясь на каменные тупики. В камне все отчетливее проступали очертания людей, искаженные агонией и немым криком. Сквозь каменную стену они тянули наружу руки в отчаянной мольбе.

Чем глубже существо уходило в глубь дворца, тем сильнее становился пряный запах, который забивал нос и горло. От него нельзя было вздохнуть полной грудью, чтобы не закашляться. Окружающую темноту пронизывало медленное движение, будто прилив океана, перемещающий огромные массы воды. От этого движения воздух колыхался подобно волнам, каждый раз окатывая существо дурманящим ароматом неведомых специй.

Наконец лабиринт привел в комнату, где пол устилали мягкие ковры, вдоль стен лежало множество шелковых подушек, а с потолка свисали полупрозрачные невесомые драпировки, которые окутывали помещение разноцветным туманом. Здесь сильнее всего пахло пряностями, этот запах заполнил собой все. Он проникал сквозь поры кожи и растворялся в крови, кружа голову и туманя взор. Существо уселось на мягкий ковер в безмятежной позе и принялось ждать. Вокруг него плясали невидимые призраки, прячущиеся среди колыхающихся занавесок. Они касались бледной кожи шелковой тканью и тут же исчезали во мраке.

– Покажись, – приказало существо бесцветным голосом. Легкий сквозняк, колыхавший драпировки, немедленно прекратился, и в комнату проникла неясная тень. Густая темнота и множество разноцветных вуалей превращали ее в смазанный, невыразительный силуэт, колеблющийся, как отражение на поверхности воды. В одно мгновение тень казалась молодой женщиной, а спустя секунду была уже широкоплечим мужчиной, дряхлым стариком, дородной матроной или худощавым юнцом. Образы менялись, перетекая один в другой, словно забыли свой истинный облик. В конце концов тень почти перестала меняться, но разобрать прячется ли в тенях мужчина или женщина было невозможно.

– Кто ты?

– Когда-то я служил торговым министром города. Я ухаживал за ним, как за возлюбленным: кормил его, поил вином и одевал в шелка. Для него я доставлял белый камень, который добывается только в Туманном Ущелье, – доносящийся из темноты хрипловатый голос мог принадлежать кому угодно. Он был мягок как шелест шелка, и в тоже время походил на глубокий вздох ветра, ударяющего в паруса только что спущенного на воду корабля.

– Что произошло с тобой?

– Во времена, когда в ночной прохладе ощущалось соленое дыхание Нефритового моря, а под мягкими лучами солнца пшеничные поля наливались золотом, и в садах деревья склонялись под тяжестью сочных плодов, я был… – он запнулся так и не закончив фразы. В наступившей тишине, слышался низкий скрежет, точно огромные глыбы медленно скребут друг о друга. – Деньги меня никогда не прельщали, возможно поэтому в мои руки стекалось все богатство города. Я приумножал его торговлей и щедро возвращал ему в виде новых садов, красивых домов, изобильной пищи, пряного вина, чудес и драгоценностей, которые отыскивал по всему миру. В дни благоденствия ни в чем не было недостатка, и чем богаче и пышнее становился город, чем выше поднимались белые башни, и чем ярче горел в храмах священный огонь, тем легче было вести дела. Слава и богатство преумножали сами себя.

Чтобы сплести эту сеть роскоши я объехал полсвета, но после того, как золотые нити обвили город, мне оставалось только наслаждаться плодами своих трудов. Мне было доступны все радости плоти и духа, и я вкушал их с жадность и ненасытностью. Роскошные пиры, длящиеся по несколько дней, пышные представления, стирающие границу между вымыслом и реальностью, игривые взгляды, обещающие жаркую страсть, терпкое вино, пьянящее мысли, и трубки забвения, в дыму которых пропадали целые дни. Так прошли многие годы. Я потерял себя в водовороте удовольствий, который длился до тех пор, пока благоденствовал город. Когда я очнулся от сладостного забытья, то обнаружил, что молодость покинула меня. Я стал рыхл, медлителен и слаб телом, но я не жалел о невоздержанном времени, лишь о том, что мой пир был прерван.

Дни роскоши минули, когда была объявлена война. Часть поставок провизии из-за границы прекратилась, а собственные фермы не могли восполнить потерю, потому что война вложила мечи в рабочие руки. Золотая путина, которая оплетала город, была порвана, и я отправился в дальнее путешествие, чтобы залатать ее прорехи. Из-за моря я привез хлеб, а также червя, чья кровь слаще самой жизни.

В город я вернулся раньше, чем прибыли суда, груженные зерном. К тому времени уже началась смута. Аристократия пожирала саму себя в непрекращающихся стычках и коварных интригах. А простолюдины отдали свои души алчности, стараясь в мутной воде событий выловить для себя рыбу пожирнее. Я не мог повлиять на события, и лишь ждал, когда тяжелые парусники прибудут с живительным грузом зерна.

Большую часть времени я проводил в своем дворце, но душа моя пребывала в другом месте. Блаженная кровь червя открыла для меня дверь, ведущую по ту сторону жизни. Я растворялся во мраке пустоты, наслаждаясь свободой. В Бездне мой дух не был обременен дряхлым телом, там он становился больше и шире, чем само мироздание. Я вбирал в себя свет и тьму. Чужие голоса звучали в моей голове, чужие жизни проносились перед моим взором. Я был всем, и в тоже время ничем. Не могу сказать, что из этого мне нравилось больше.

Я пил кровь червя, а он пил мою. В моменты забвения, невозможно было разобрать, где кончаюсь я, а где начинается паразит. Да и можно ли червя назвать паразитом, возможно, им был я? Поначалу он был не больше ладони и мог дать лишь пару капель нектара. Он рос, но слишком медленно, потому я стал поить его чужой кровью. На улицах сотрясаемых судорогами голодных бунтов ее было в избытке. Чем больше жизней забирал червь, тем на более долгий срок я покидал свое тело, окунаясь в волшебную тьму. Когда же я возвращался к жизни, то лишь острее ощущал, как потрепанное, словно заношенная одежда, тело разваливается на куски, едкие яды разрушают вены, проявляясь на коже мерзкими пятнами, и скапливаются в груди тяжелой слизью. Я не боялся смерти, но я ненавидел умирание.

Потому, когда наконец прибыло зерно, я запер его в своих хранилищах, и позволил голоду бушевать дальше. Тем более, что в завершение всех несчастий на улицы пришел мор, и город медленно погружался в запустение. С помощью зерна я завлекал к себе людей, которые все отправлялись прямиком в пасть разросшегося червя. Так я кормил его до тех пор, пока его кровь не заструилась в моих венах. Тогда, наконец, больное тело растворилось в благословенной Бездне.

Министр замолчал, и его тень растаяла в воздухе, будто ее никогда и не было. На ее месте возникла безглазая морда огромного червя. Его кожистое, морщинистое тело, точно выдолбленное из цельной скалы песчаника, заполнило дверной проход, раздробив дверную раму. Из роговой пасти, похожей на клюв птицы, пахло гнилым мясом и дурманящими специями.

Червь раскрыл пасть и бросился на существо, но оно белесым пятном метнулось в сторону, быстро поднялось на ноги и обхватило червя за тонкую шею. Бескровные губы окрасились темной кровью, когда существо, разорвав руками грубую кожу, впилось зубами в красное мясо. Кровь текла по его подбородку и заливала впалую грудь. Червь бился в агонии, но не мог вырваться из хилых рук существа, жадно пожирающего его плоть.

 

Седьмая Ночь

Правитель

 

По обочинам дорог застыли песчаные ручьи, перекатывающие неподвижные волны по бугристой брусчатке. Буря, неистово осыпавшая город желтым прахом, растаяла также внезапно, как и началась. Посреди ночи яростный ветер мгновенно утих, бросив в воздухе облака пыли, которые повисли в нерешительности, то поднимаясь над домами, то припадая к самой земле. После того, как ветер покинул мертвый город, остаток ночи на улицах царило мрачное, настороженное безмолвие, а тревожные тени прятались в переулках. Только монотонный рокот грозы, словно нервный барабанный бой, лавиной скатывался с вершины горы и расходился по пустым проспектам.

Темная ночь незаметно сменилась пасмурным сумраком. Тонкие рваные облачка разрослись и превратились в тяжелые, напитанные водой и мраком, тучи. Они нависали над городом, грузно опираясь на башенные шпили. Золотой диск солнца так и не показался на небосводе. Его очертания едва угадывались за плотным облачным покровом, растянувшимся до самого горизонта. Серая тень мутным налетом легла на белые стены города, и сияние отполированного камня угасло, словно блеск золотой монетки, исчезающей в темной пучине.

Существо вышло из дворца, с трудом распахнув занесённые песком двери. За его спиной простиралась непроницаемая темнота, без следа поглотившая огромную прихожую, мраморную лестницу и бесчисленное множество комнат. Дворец походил на выеденное изнутри яйцо, от которого осталась лишь пустая, хрупкая скорлупа.

Лицо, руки, грудь и даже волосы существа были залиты черной, запекшейся кровью. Ее толстая потрескавшаяся короста шелушилась, как старая змеиная кожа. А в трещинах и на месте отвалившихся кусков, проступала плоть белесая и рыхлая, как тело личинки.

Когда существо вышло под открытое небо, начал накрапывать мелкий дождь. Морось, что сыпалась из могучих, темных туч, даже не было видно, но она прибила к земле витающую в воздухе пыль, которая, смешиваясь с песком, запорошившим улицы, превращалась в бурую грязь. Стены домов тоже покрылись грязными разводами, отчего сами дома стали казаться жалкими лачугами, слепленными из земли и глины, которые вот-вот размокнут и оплывут, словно прогоревшие свечи, а потом и вовсе превратятся в невнятные холмики посреди пустой равнины.

Существо не обращало внимания ни на дождь, ни на хлюпающую под ногами грязь. Оно целеустремленно, словно выпущенная стрела, двигалось к внешней границе города. За его спиной растворялись в хмурой дымке роскошные дворцы, гордые башни, торжественные храмы, и необъятная тень черной горы. Водяная взвесь оседала на его лице, собиралась в капли и скользила вниз по телу, впитывая в себя засохшую на коже кровь. По безлюдным улицам за существом тянулся красный след, отмечающий его путь, словно нить, натянутая в коридорах циклопического лабиринта.

Но чем ближе существо подходило к границе города, тем сильнее становился дождь. Постепенно водяная пыль превратилась в редкие капли, громко разбивающиеся о землю. А они, в свою очередь, очень быстро перешли в неистовый ливень, обрушившийся с небес настоящим потопом. По улицам хлынули грязные потоки воды, бурлящие, как горные реки.

За плотной стеной ливня окружающий мир расплывался в зыбком мареве, дома меняли свои формы и перемещались с места на место, а дороги извивались, словно черви. Все вокруг дрожало и ускользало от взгляда.

Жесткие струи омыли существо от кровавой коросты, содрав ее, словно ветхую тряпку. Бурные потоки пытались сбить его с ног и заставляли сражаться за каждый шаг. Вскоре широкая дорога, ведущая прочь из города, извернулась немыслимым образом и превратилась в узкую тропинку, петляющую на задворках домов. Существо упрямо вернулось назад и отыскало другой путь, но и он под прикрытием ливня обманул его и вывел не к окраине, а в самый центр города. Даже башни отказывались служить ориентирами, они сливались со струями воды, исчезли и появлялись, точно лесные призраки, уводящие свою жертву в темную чащу. Преследуя их, существо бесцельно кружило по улицам, лишь удаляясь от своей цели.

Незыблемая махина горы разрослась и расползлась по небу, окружив город, словно неприступная монолитная стена или купол. Громовые раскаты вечной грозы сыпались со всех сторон, подначивая ливень и насмехаясь над тщетными попытками существа сбежать из города.

Наконец скудный свет затянутого облаками солнца померк, а на его место пришла кромешная тьма, в которой не было видно ничего, кроме мельтешащих перед глазами капель дождя. Лишь вдалеке во мраке разлилось мерцающее свечение, будто одинокий маяк, указывающий путь заблудшим кораблям. Этот дрожащий свет заворожил и потянул к себе существо, как смертоносное пламя, манящее ночных мотыльков.

Существо прошло по короткой аллее, вдоль которой стояли два ряда высоких белых обелисков, точно строй несущих караул солдат. Постепенно перед ним из темноты росла гигантская тень, которая потом превратилась в усеченную пирамиду, возведенную посреди пустой площади. Свет, который привлек существо, исходил из крохотных отверстий, пронизывающих стены. Строение было настолько огромно, что его верхушка растворялась в дождливом сумраке, а окружающие дома, стоящие по периметру площади, казались игрушечными миниатюрами.

По всем граням пирамиды протянулась полоса масштабного барельефа высотой с человеческий рост. Он состоял из множества картин, плавно перетекающих одна в другую. Когда-то давно они изображали жизнь процветающего города во всем ее блеске и многообразии. Это был гимн благоденствия, когда изобилие достается даром, а для доброты не требуется усилий. Но беспощадное время стерло самые мелкие детали искусной работы, и черты лиц стали грубыми и карикатурными. Время и непогода отбили выступающие из камня части, покалечив и обезглавив многих персонажей. Незаметно изменились позы и жесты, а вслед за ним поменялся и сам смысл картин. Радость обернулась болью, счастье – печалью, а доброта – злобой и алчностью. Теперь здание опоясывала летопись скорби и ужаса. По наклонным граням пирамиды стекал непрерывный поток воды, под покровом которого страшные картины будто бы оживали и начинали медленно двигаться, содрогаясь в агонии, моля о пощаде или заливаясь беззвучным злобным смехом. Над барельефами по стенам до самого верха тянулись столбцы полустертых символов и знаков, точно свод отвергнутых и забытых законов.

Строение чем-то напоминало древний храм: огромный и монументальный. И хотя оно находилось в самом центре города, вокруг него витало ощущение одиночества и пустоты. Вход в пирамиду располагался не на плоскости, а на одном из ребер. Это был прямоугольный проем, ведущий в бескровную, абсолютную тьму.

Войдя внутрь, существо оказалось в туннеле, ширина которого вначале не превышала и пары шагов, но дальше он расходился широким конусом, перетекая в просторное помещение. Стены туннеля были гладкими и чистыми, только в некоторых местах штукатурка потрескалась и обвалилась, обнажив те же самые письма, что были снаружи. Звуки неутихающего ливня остались позади и смолкли, уступив место неподвижной тишине. Шаги существа раздавались гулким эхом, убегая вперед и теряясь во мраке, сквозь который пробивалось слабое пульсирующее свечение, идущее из глубины пирамиды.

С каждым шагом призрачный свет обретал все более четкую форму. Из одинокой точки, он пророс в толстый стебель, уходящий вертикально вверх, в темноту, сгустившуюся под высоким потолком. Там он ветвился на множество тонких отростков, которые оплетали стены, словно древесные корни, ищущие путь наружу сквозь каменные блоки. Это деление продолжалось множество раз, до тех пор, пока корень не распадался на капилляры, настолько малые, что их уже нельзя было различить глазом.

Существо вышло на середину пустой залы, стены которой растворялись в плотном мраке, отчего казалось, будто вокруг простиралась бескрайняя, холодная бездна, посреди которой в бесконечном падении парит одинокий островок материи.

У дальней стены на постаменте возвышался тяжелый трон, на котором почти терялась тщедушная фигурка человека. На спинке трона был вырезан язык каменного пламени, настолько искусно сработанного, что оно почти трепетало в огненном танце. Создавалось впечатление, точно в любое мгновение оно вновь оживет, вспыхнет ярким светом и разгонит тяжелый сумрак, заполнивший город.

Человек сидел на троне, понурив голову и бессильно опустив на колени руки. На его плечах лежала расшитая золотом и драгоценными камнями накидка. Ее непосильная тяжесть сгибала немощную спину, которая, наверное, сломалась, если бы не множество переплетенных черных нитей, обхватывающих и поддерживающих обнаженный торс. Из сгорбленной спины росли пульсирующие стебли. Вблизи можно было рассмотреть, что они составлены из костей и позвонков, внутри которых струился слабый, прерывающийся поток света. Эти страшные трубки были вплетены в мешанину черных плетей, которые крепко держали на троне свою жертву.

Череп мужчины был аккуратно вскрыт по контуру, на который легла бы корона. Обнаженный мозг вздрагивал в такт импульсам, растекающимся по костяным каналам. На изможденном лице венценосца застыло странное выражение страдания и смирения. Его грудь едва вздымалась, а за опущенными веками глаза беспокойно метались, преследуемые каким-то болезненным наваждением.

– Кто ты? – спросило существо, и эхо его безжизненного голоса заметалось по залу, раз за разом повторяя вопрос.

– Когда-то я был правителем этого города, но прошло уже много времени с тех пор, как я последний раз отдавал приказы, – незамедлительно последовал ответ. Мужчина с трудом поднял на существо затуманенный взор. Спустя мгновение слепые от болезненных грез глаза прояснились, и тогда прозвучал следующий вопрос:

– Что с тобой случилось?

– Во времена, когда птичьи трели сливались с многоголосым дыханием города, и даже во время дождя небо помнило ласковый лик солнца, я был полон надежд и сил, как молодой росток, пробивающийся сквозь камень к живительному свету, – голос правителя был похож на шорох грызунов и насекомых, доносящийся из заколоченного подвала.

– Но я правил в неудачное время. Я был предан своими приближенными дважды. Первый раз – когда взошел на трон. Что делать правителю, если законы соблюдаются, торговля процветает, и повсюду расцветают улыбки? Городу был не нужен тот, кто писал бы законы и издавал указы: со всеми проблемами он справлялся сам, или этим занимались мои служащие. С первых дней своего правления я превратился в сверкающий, но пустой символ. Мои приемные покои пустовали. Люди не шли ко мне со своими прошениями и проблемами. Конечно, у меня была власть, но ее некуда было применить. Разве что мне захотелось бы разрушить своей неумелой рукой сверкающее великолепие города.

Мне оставалась проводить свои дни в праздности. Я посещал приемы и балы, устраиваемые аристократами, но такие развлечения казались мне слишком шумными и ослепляющими, а радости плоти не приносили удовлетворения метущейся душе. В стенах храмов я тоже не знал покоя: речи жрецов касались тех высот, о которых я не хотел задумываться. Искусство давало лишь краткое забвение, но красота и гармония творящегося на сцене действа, только лишний раз напоминала мне о моем положении пассивного зрителя.

 Тогда я уподобил себя канарейке в золотой клетке, которую спускают в темную шахту, опасаясь ядовитого газа. Без особой цели я ходил по улицам, вглядываясь в лица прохожих, заглядывая в горящие окна домов. Словно морская губка, я пропускал сквозь себя жизнь города, через меня текли его мысли и его чаяния. На этих прогулках я забывал себя, растворяясь в окружающем меня благоденствии, но в тоже время я отчаянно искал нечто. Скверну, упадок, тьму, то с чем я мог бы вступить в бой, то, что я мог бы исправить.

И я нашел, хотя порой мне казалось, что та тень в людских мыслях мне лишь почудилась. Зависть, злоба, недоверие, алчность, скрытые глубоко в душах. Откуда они могли взяться на светлом лике города? Во всем обвинили врага, прокравшегося в наше общество и подтачивающего его изнутри и снаружи. Аристократия требовала крови, и я был ослеплен их яростью. Я объявил призыв в армию и отослал ее на войну.

Что произошло потом, мне сложно описать. Померкло солнце, и вместо ласкового света пришла безжалостная, холодная тьма. Неожиданно весь мир погрузился хаос. И я уже ничего не мог с этим поделать. Я пытался вернуть все на свои места, но все мои попытки пропадали втуне, будто меня и не было, будто вокруг меня вырос прозрачный, но непроницаемый барьер. Хотя, возможно, он там был всегда. Я опять стал символом, но на этот раз символом краха и беспомощности.

Тогда меня предали во второй раз. Все свое время я проводил в троном зале, совещаясь и отдавая бессильные приказы. Связь с городом, с его душой, все еще пульсировала во мне, я чувствовал его агонию и страдания, но кроме боли и безумия бунтов, там снаружи было что-то еще. Скверна, густая и черная, слово деготь. Она затапливала город, подобно медленно, но неотвратимо, поднимающейся воде. Одним за другим она поглощала моих советников, но, что хуже, она разливалась по улицам невидимой, но ядовитой жижей. Она втекала в меня, отправляя мысли, туманя сознание.

Когда в город пришел голод, мне уже было все равно, я хотел лишь покоя. Но, даже оставшись в одиночестве, я не мог его обрести. Бездна в моей крови шептала мне на ухо, неустанно напоминая о моем поражении. Чтобы избавиться от нее и прекратить свои бессмысленные страдания, я лишил себя жизни, но Бездна не позволила мне раствориться в блаженном небытие.

Я возродился, прикованный к своему злосчастному трону, соединенный с самой сутью гибнущего в агонии города. Бессильный, безвольный. Единственное, что я мог сделать, чтобы облегчить свою участь, это убить всех людей, которых еще не добил мор. Я закрыл глаза и позволил тьме поглотить их.

С тех пор прошло много веков, и я уже успел свыкнуться со своей участью, но теперь пришел ты и потревожил мой сон. Чего ты хочешь? Трон? Весь город? Или, может, ты хочешь сам окунуться в Великую Бездну? Бери все, только избавь меня от этого существования. Убей меня, может, хоть твоя рука сможет прервать мое существование.

Правитель замолчал, с мольбой и вызовом глядя на существо, безмолвно стоящее перед ним. В его белесых глазах не было сочувствия, только абсолютная пустота, без следа поглощающая все.

Существо развернулось и пошло прочь, а ему в спину доносились яростные крики, слезные мольбы и злобные угрозы. Правитель отчаянно бился в черных путах, словно марионетка, запутавшаяся в собственных нитках, а над его головой по костяным трубкам ярким фонтаном извергался свет. Когда существо вышло из пирамиды, он вспыхнул ослепительной вспышкой и погас.

Эпилог

Утром из-за склона черной горы взошло яркое солнце. Оно осветило безлюдные улицы покинутого города. Они все так же хранили молчание и оставались недвижимы, словно русла высохших рек. Но исчезла пелена безвременья, окутывавшая их раньше. Ветер, треплющий голые ветки деревьев, впервые за долгое время принес с равнины запах степных цветов. А на самих ветках начали набухать почки. Вместе с утренней дымкой пропали все призраки, и брошенные дома перестали вглядываться в окружающий мир жаждущим взглядом. Камень вновь стал всего лишь камнем.

Вдалеке от городских стен виднелась одинокая фигура, шагающая навстречу восходящему солнцу. С ней за прошедшую ночь тоже произошли разительные изменения. Она налилась истинной силой, обрела цвет и очертания. Бледное, безликое существо исчезло, как исчезает гусеница при превращении в бабочку. Его место занял человек.

К полудню он спустился с предгорья и вступил на равнины. Блистающий, омытый дождем, город скрылся за горизонтом, будто его никогда и не было. Только окутанная хмурыми облаками вершина горы все еще выглядывала из-за вершины холма. С той вышины безымянные боги с любопытством наблюдали за своим созданием и за семью чудовищами, которые невидимой поступью следовали за ним по пятам.

Кажется, боги разгадали, в чем была их ошибка, теперь они могут попробовать снова...

© 2015  Извне.